-- Да вы бы хоть раз попробовали.
Писатель покачал головой, секретарь -- тоже; каждый остался при своем мнении, и они разошлись.
"Чудаки эти поэты, -- думал секретарь. -- Мне бы хотелось попробовать самому сделаться этаким писателем; я уверен, что не стал бы писать таких плохих стихов, как другие. Сегодня именно настоящий весенний день для поэтической натуры. Какой чистый воздух, какие дивные облака, и как благоухает зелень! Да, никогда я не чувствовал всего этого так ярко, как сейчас".
Мы замечаем уже, что он превратился в поэта. Подчеркивать это было бы, по меньшей мере, безвкусицей; глупо представлял себе поэта обязательно каким-то другим человеком: у обыкновенных людей часто бывают натуры более поэтические, чем у признанных поэтов. Разница только в том, что писатель обладает более острой духовной памятью: он способен уловить мысль, ощущение, определить их точно и ясно словами; другие на это неспособны. Но всё-таки разница между бездарностью и талантом остается разницей, и этого нельзя не подметить в перемене, происшедшей с секретарем.
-- Какой чудный запах! -- сказал он -- Как напоминает он мне фиалки тети Лоны! Да, я был еще тогда маленьким мальчиком. Господи, как долго я не вспоминал этого времени! Добрая старая тетя... Она живет вон там, около канала. У неё в воде всегда стояли ветки или зеленые побеги, даже в самые суровые морозы фиалки цвели и пахли, а я стоял у замерзших окон и прикладывал нагретые шиллинги к стеклам и потом смотрел в протаявшие кружочки. Вид был чудесный! В замерзших каналах стояли безлюдные суда; крикливая ворона одна изображала собой целый экипаж. Когда же ветер начинал дуть по-весеннему, всё оживало; моряки с песнями и криками кололи лед, начинали смолить и законопачивать суда и потом уезжали в чужие земли. Я оставался и останусь, наверно, всю свою жизнь и постоянно буду сидеть в полицейском участке и глядеть, как другие выправляют себе заграничные паспорта. Такова уже моя участь... О, да!.. -- глубоко вздохнул он и вдруг остановился. -- Боже мой! Что со мной делается? Я прежде никогда так не думал и не чувствовал; наверно, меня опьянил весенний воздух... Как сладко и вместе с тем как жутко!.. -- он вынул из кармана свои бумаги. -- Вот это сейчас изменит ход моих мыслей, -- сказал он и пробежал глазами первую страницу. -- "Красавица Зигбриш. Трагедия в пяти актах"... -- прочел он. -- Это что такое? Мой почерк? Неужели я сам написал эту трагедию?.. -- "Интрига на прогулке в Прощеный день. Водевиль"... Да откуда же это взялось? Может быть, кто-нибудь подсунул? А вот письмо... От театральной дирекции... Пьесы не приняты, и письмо не отличается особенно вежливой формой... Гм! гм!.. -- сказал секретарь и присел на лавочку.
Мысль его была гибка, душа размягчена. Невольно он сорвал первый попавшийся цветок; это была обыкновенная полевая маргаритка. То, о чем ботаники исписывают целые фолианты, она рассказала в одну минуту. Она рассказала о своем рождении, о силе солнечного света, который развернул её тонкие лепестки и заставил ее благоухать. И юноша невольно подумал о борьбе с жизнью, которая пробуждает в нас мысли и чувства. Воздух и свет -- вот что любил цветок, но свет был для него дороже. К свету обращался он, и когда свет исчезал он свертывал свои лепестки и спал в объятиях воздуха.
-- "Свет меня наряжает", -- говорил цветок.
-- "А воздухом ты дышишь", -- шепнул голос поэта.
Недалеко от скамьи стоял мальчик; он хлестал длинной веткой по воде болотистой канавы; брызги взлетали с зелени веток, и секретарь подумал о несчетном количестве инфузорий, которые разлетались по воздуху от каждой капли, что для них казалось, конечно, так же высоко, как если бы нас чья-нибудь рука подбросила вверх, под самые облака...
Подумав об этом и о перемене, происшедшей с ним, секретарь невольно улыбнулся. Я сплю и вижу сон! Удивительно, как это можно спать и сознавать, что ты видишь сон! Буду ли я его помнить завтра утром? Я как-то удивительно и странно возбужден. Всё вижу так остро, ясно и чувствую себя таким свободным. Но я уверен, что завтра, когда я стану это припоминать и разбираться, -- всё окажется чепухой, как бывало всегда со мной и раньше... Всё необыкновенное и хорошее, что видишь во сне, -- то же, что заколдованный клад: ночью красиво и хорошо, а днем видишь одни камни и сухие листья. Ох, да!.. -- грустно вздохнул он и устремил взгляд на птиц, которые пели и прыгали с ветки на ветку. -- Птицы те куда счастливее! Летать... Какой восторг! Счастлив тот, кто родился с крыльями. Да, если бы я хотел во что-нибудь превратиться, то только в жаворонка".