В ту же минуту рукава и фалды его сюртука слились в крылья, платье обратилось в перья, а калоши -- в когти; он, конечно, заметил это и внутренне расхохотался. "Ну, теперь, очевидно и ясно, что я сплю и вижу сон... Но таких страшных снов у меня прежде не бывало"... И он взлетел на зеленую ветку и запел; но в пении его не было поэзии, потому что он перестал быть поэтом. Калоши могли делать только одно дело зараз.
Секретарь захотел быть поэтом и стал им. Теперь он возымел желание обратиться в маленькую пичужку и, обратившись, потерял все свои прежние качества.
-- Прелестно! -- сказал он. -- Днем я сижу в полиции, окруженный серьезными делами, а ночью, во сне, в виде жаворонка порхаю по Фридрихсбургскому парку. Чудная тема для народной пьесы!
Он слетел в траву, повертел головой в разные стороны, ударил клювом по былинкам травы, которая при его теперешнем росте казались ему чуть ли не ветками пальм Северной Африки.
Внезапно, в одно мгновение вокруг настала темная ночь. Что-то чудовищно громадное упало ему на голову; это был картуз, который мальчик-юнга бросил на птичку.
Потом появилась рука и ухватила секретаря за спинку и крылья, так что он запищал от ужаса...
В первую минуту испуга он громко закричал:
-- Ах ты, поганый мальчишка! Я полицейский секретарь!
Но мальчик слышал только писк. Он ударил птицу пальцем по клюву и понес его куда-то с собой...
В аллее он встретил двух мальчиков, из "образованных", выражаясь общепринятым названием, хотя в школе они шли последними учениками; они купили птицу за несколько шиллингов, и таким образом секретарь попал обратно в Копенгаген.