-- О, да! -- сказал попугай. -- Но здесь мне гораздо лучше. Меня прекрасно кормят и обращаются со мной с изысканной вежливостью; я знаю, здесь ценят мой ум, а большего я не требую. У тебя -- художественная натура, как они это называют; у меня -- основательные знания и юмор. Ты гениальна, но в тебе нет положительности; ты берешь слишком высокий тон, и поэтому тебя закрывают; со мной не смеют так обращаться, потому что за меня заплатили гораздо дороже. Я внушаю им уважение своим клювом и не скуплюсь на остроты... Да, будем людьми!
-- О, моя бедная цветущая родина! -- пела канарейка. -- Я хочу воспеть твои темно-зеленые деревья и твои тихие морские заливы, где ветви целуют ясную поверхность светлых вод; я хочу воспеть моих золотистых братьев и сестер, поющих ликующие песни свои там, где среди пустыни, у источников раскидываются оазисы.
-- К чему эта элегия? -- спросил попугай. -- Спой лучше, над чем можно посмеяться. Смех есть показатель высшего духовного развития.
-- Посмотри, разве собака или лошадь смеются? Нет, они могут плакать, но смеяться -- это дано только людям...
-- Хо, хо, хо! -- засмеялся попугай и добавил свою остроту: -- Будем людьми!..
-- Ты, маленькая серенькая птичка севера, -- сказала канарейка нашему секретарю, -- ты тоже пленница. В твоих лесах, наверно, очень холодно, но там ты свободна. Улетай! Твою клетку забыли запереть; верхняя рама открыта. Улетай! Улетай!
Инстинктивно секретарь послушался и вылетел из клетки, но в ту же минуту полуотворенная дверь в соседнюю комнату заскрипела; выгибаясь, выползла, блестя зелеными глазами, кошка, и началась охота. Канарейка билась в своей клетке, попугай бил крыльями и орал: -- "Будем людьми!" Секретарь, обезумев от страха, вылетел в окно, поднялся над крышами и улицами, и только там, наконец, едва перевел дыхание. Дом напротив показался ему как будто знакомым. Окно было открыто, и он влетел через него; перед ним была его собственная комната; он сел на стол.
-- "Будем людьми!" -- невольно повторил он слова попугая и в ту же минуту стал опять секретарем, но всё-таки сидел на столе.
-- Господи помилуй! -- произнес он, недоумевая. -- Как я сюда влез и как мог так крепко уснуть? Ну, и прескверный же сон мне приснился! Одно слово, чепуха...