На следующий день, рано утром, когда секретарь еще лежал в постели, в дверь постучали; пришел его сосед, живший в том же этаже, молодой теолог.
-- Одолжи мне твои калоши, -- попросил он. -- В саду очень сыро, но погода дивная; мне хочется выкурить трубку на вольном воздухе.
Он надел калоши и спустился в сад, в котором росли одна слива и яблоня. Но даже такой крошечный садик в центре города был роскошью.
Теолог стал расхаживать по садику взад и вперед; было не больше шести часов утра, и на улице трубил почтовый рог.
-- Путешествие! Путешествие! -- воскликнул молодой человек. -- Это величайшее в мире счастье! Это конечная цель моих желаний! Тогда улеглось бы то беспокойство, которое я постоянно чувствую в себе. Но уж если ехать, то далеко-далеко. Мне бы хотелось видеть дивную Швейцарию, Италию и...
Да, хорошо было, что калоши подействовали сейчас же, а то бы он уехал слишком далеко и для себя самого, и от других.
Он был уже посреди гор Швейцарии, но не один, а с восемью другими спутниками затиснутый в дилижанс. У него болела голова, ломило от усталости в затылке, ноги налились, распухли и ныли в тяжелых сапогах. Он находился в состоянии среднем между сном и бдением. В одном кармане у него был чек, в другом паспорт, а на груди -- зашитые в кожаном мешочке висели несколько золотых. Как только он начинал дремать, ему казалось, что одна из этих драгоценностей потеряна; он лихорадочно вздрагивал и описывал рукой движение, подобное треугольнику, схватившись сначала за левый, потом за правый карман, потом за груз и ощупывая, целы ли вещи.
Над ним в сетке раскачивались трости, зонты и шляпы и почти что заслоняли собой вид вдаль; он устремлял свой взгляд туда, и в сердце его звучала песнь, которую написал, но еще не напечатал один известный нам поэт:
Здесь хорошо! О, прелесть дивных грез!
Монблан я снеговерхий вижу.