И опять все -- и люди, и картины -- пристально смотрели на красные башмаки, и когда Карен склонилась перед алтарем на колени и прикоснулась губами к краю золотой чаши, ей показалось, что и там плавают красные башмачки. Она до того растерялась, что забыла далее спеть свой псалом и прочитать "Отче наш".
Потом народ пошел из церкви, и старая дама села в экипаж. Карен уже подняла одну ногу на подножку, но вдруг старый нищий-солдат сказал: -- "Экие красивые бальные башмаки!" И Карен совсем против воли стала приплясывать на одном месте, потом она попробовала сесть в экипаж, но ноги подпрыгивали сами собой, точно башмаки дергали их и заставляли танцевать. Приплясывая, она обогнула церковь и не могла остановиться; кучеру пришлось побежать за ней следом, поймать и усадить в экипаж, но ноги продолжали танцевать, так что доброй старушке пришлось силой заставить Карен снять башмачки; наконец, когда башмаки были сняты, ноги успокоились.
Дома красные башмачки заперли в шкаф, но Карен продолжала на них любоваться.
Однажды старая дама серьезно заболела да так, что говорили, будто она навряд ли встанет. За ней был необходим самый тщательный уход, и кому же было за ней ходить, как не Карен? Но в городе как раз в этот вечер давали большой бал, и Карен получила приглашение.
Она снова посмотрела на свои красные башмаки и подумала: "Ведь это не грех", потом надела их, -- в этом тоже греха не было, -- а потом отправилась на бал и стала танцевать, Но когда она хотела повернуть направо, ноги несли ее влево, хотела идти вперед, а башмаки, приплясывая, шли назад, и, наконец, заставили ее сойти вниз по лестнице и вывели на улицу, к заставе. Она всё время при этом плясала и так и дошла до темного леса.
Сверху между деревьев что-то светилось; она думала, что это месяц, но то было лицо старого солдата с рыжей бородой.
-- Красивые ботинки! В них только бы плясать!
Она испугалась и хотела сбросить красные башмаки, но они плотно сидели на её ногах. Она сорвала чулки, но ботинки приросли к ногам.
И не могла она остановиться и всё плясала через поля и луга при дожде и зное, днем и ночью; а ночью было страшнее всего. Ночью она плясала на кладбище, но мертвецы там не плясали, -- у них были более важные дела, чем танцы. Она хотела присесть на могилу бедняка, поросшую горькой полынью, но для неё не было покоя и отдыха. И когда, наконец, она дошла до открытых дверей храма, она увидала стоящего в них ангела в длинных белых одеждах с крыльями, спускавшимися с плеч до земли; лицо его было строго и сурово, и в руках он держал широкий, блестящий меч.
-- Пляши, -- сказал он, -- пляши в своих красных башмаках, пока помертвеет и побледнеет твое тело, пока одна кожа будет покрывать твой скелет! Пляши от дверей к дверям, и там, где живут спесивые дети, стучись так, чтобы они слышали тебя и страшились такой участи!.. Пляши, пляши!