-- Это ведь он сейчас сочинил! И как хорошо, хоть печатай!
-- И переплетай! -- подхватил муж. Так-то благодушествовали счастливые старички.
Прошел целый год, прежде чем Петька приступил наконец к разучиванию партии для своего дебюта. Сначала он выбрал оперу "Иосиф", но потом решил остановиться на партии Георга Брауна в "Белой даме". Слова и музыка дались ему легко, а из романа Вальтера Скотта он составил себе ясное представление и о самой личности героя, молодого офицера, являющегося на родину и нечаянно попадающего в замок своих предков. Старая песня пробуждает в нем воспоминания детства, счастье благоприятствует ему, и он возвращает себе и наследие предков, и невесту.
Скоро Петька до того сжился со своим героем, что приключения Георга стали казаться ему чем-то пережитым им самим. Мелодичная музыка еще более помогала ему проникнуться нужным настроением. Прошло, однако, немало времени, прежде чем приступили к репетициям. Учитель не торопился с дебютом Петьки. Но вот и генеральная репетиция. Петька оказался не только превосходным певцом, но и таким же актером; партия была как будто написана специально для него; и хор, и оркестр приветствовали его шумными аплодисментами. Немудрено, что самого дебюта ожидали с величайшим нетерпением. "Можно быть великим артистом, сидя у себя дома в халате! -- выразился один доброжелатель. -- Можно быть великим при дневном свете и весьма посредственным при свете театральных ламп, в переполненном театре! Поживем -- увидим!"
Петька ничуть не боялся и волновался только от нетерпения. Учителя его, напротив, била лихорадка. У матери не хватало духу присутствовать на спектакле; ей бы сделалось дурно от страха за своего дорогого мальчика. Бабушке нездоровилось, и ей велено было сидеть дома. Но верный друг их, госпожа Гоф, обещала принести им известия о дебюте в тот же вечер. Она-то уж пойдет в театр, хоть бы лежала на смертном одре!
Как бесконечно тянулось в этот вечер время! Как медленно ползли эти три-четыре часа! Бабушка то пела псалмы, то молилась вместе с матерью за Петьку. Дай-то Господи ему и в этот вечер оправдать свое прозвище! Стрелки на циферблате еле двигались! "Вот теперь Петька начинает! -- говорили старухи. -- Теперь он как раз распелся!.. Теперь все кончилось!" Тут мать и бабушка посмотрели друг на друга и смолкли. С улицы доносился грохот экипажей; народ возвращался из театра. Женщины стали смотреть в окно; люди шли мимо, громко разговаривая. Они возвращались из театра, они знали, следовало ли этим двум бедным женщинам на чердаке радоваться или печалиться! Наконец на лестнице послышались шаги, и в комнату ворвалась госпожа Гоф. За нею вошел и муж ее. Она бросилась обнимать обеих женщин, но не говорила ни слова: слезы душили ее.
-- Господи! -- вскричали мать и бабушка. -- Как сошло у Петьки?
-- Дайте мне выплакаться! -- еле выговорила госпожа Гоф. Она была в таком волнении. -- Ох, мне не вынести этого! Милые вы мои! И вам не вынести этого! -- И она опять залилась слезами.
-- Освистали его, что ли? -- вскричала мать.
-- Нет, нет! -- был ответ. -- Его... И мне было суждено дожить до этого!