Тут прожил он одно лето и зиму; но когда настала весна, его опять охватила тоска. Сирень цвела и пахла, как там, на родине, так что ему казалось, он опять в садах Кьёге. Поэтому Канут ушел от этого хозяина к другому, в другой город, где не было сирени. Его мастерская находилась вблизи старого, развалившегося моста, над постоянно шумной мельницей. Там внизу мчался бурный поток, сжатый домами, обвешанными ветхими башенками; казалось, будто они хотят стряхнуть их в воду. Здесь не росла сирень; здесь даже не было цветочного горшка с зеленью, но зато как раз напротив мастерской стояла большая старая ива, которая тоже цеплялась корнями за дом, чтобы не поддаться течению; она простирала свои ветки над рекой, как ива над ручьем в Кьёге.
Да, правда, от "матушки-сирени" он попал к "батюшке-ивовому дереву". И в этом дереве, особенно в лунные вечера, было что-то такое, что привлекало его, -- не лунное сияние, нет, а сама старая ива. И всё-таки он не мог на нее смотреть, не мог. Почему?.. Спроси старую иву, спроси цветущую сирень... И поэтому он распрощался со своим хозяином в Нюрнберге и пошел куда глаза глядят.
Никому он не говорил про Иоганну и носил свое горе в себе, -- он придавал глубокое значение истории медовых пряников. Теперь только он понимал, почему у мужчины слева на груди была горькая миндалина; ему самому было теперь горько на сердце. А Иоганна, всегда такая кроткая и нежная, была, конечно, "медовая".
Ремень ли котомки так душил его, что ему нечем было дышать? Он распустил его, но лучше не стало; он глядел и видел только полмира; другую половину он носил в себе. Вот что творилось в его душе.
Только когда он увидал горы, он вздохнул свободнее; мысли его обратились к окружающей природе; слезы проступили на глазах.
Альпы походили на сложенные крылья земли. Что бы сталось, если бы они распустились, -- громадные крылья, покрытые пестрым узором темных лесов, шумных вод, облаков и снежных глыб? В день Великого Суда раскинет земля свои крылья, поднимется к небу и лопнет, как мыльный пузырь, в сиянии Славы Господней.
-- О, если бы настал День Суда! -- вздохнул он.
Тихо прошел он через страну, которая вся показалась ему фруктовым садом на зеленых лужайках. С деревянных террас домов кивали ему головами девушки, вершины гор алели в пурпуре заката, и когда он увидал зеленые озера среди темных деревьев, он подумал о берегах Кьёге над морем и небом, и печаль сжала его сердце.
Там, где Рейн развертывается длинной волной и, рассыпаясь, превращается в белоснежные, прозрачные тучи, как будто тут является картина создания облаков, -- радуга висит над ними, как упавшая лента. Тут он вспомнил водяную мельницу в Кьёге, где шумят и пенятся воды.
