Охотно бы остался он тут, в тихом прирейнском городке, но тут было слишком много сирени и ив, поэтому он пошел дальше, через высокие громады гор, вдоль отвесных скалистых круч, по дорогам, что висели над горными обрывами, как ласточкины гнезда. Внизу шумели потоки, под ним лежали облака; по терновнику, по диким розам и по снегу шагал он в блеске теплого летнего солнца и прощался с далеким севером и входил под тень цветущих каштанов, вступал в виноградники и на кукурузные поля. Горы, как стены, стояли между ним и его воспоминаниями, и так и было нужно.
Перед ним лежал большой великолепный город, его называли Милан, и тут он нашел немецкого мастера, который принял его к себе.
Хозяин и хозяйка, в мастерскую которых он поступил, были старые благочестивые люди.
Оба они полюбили тихого подмастерья, который мало говорил, но зато много работал, жил скромно, тихо, по-христиански. Ему тоже казалось, что Господь Бог снял с его души великую тяжесть.
Главным развлечением для него было всходить иногда на верх громадной мраморной церкви. Она казалась созданной из снега его родины и была разукрашена, как картина, остроконечными башнями, пестрыми открытыми залами; из каждого угла, из-под сводов и с углов улыбались ему белые статуи. Над ним расстилалось голубое небо, под ним -- город и широко раскинувшаяся зеленая Ломбардская равнина, а к северу высились горы, покрытые вечным снегом; тогда он думал о церкви в Кьёге с её красными увитыми плющом стенами. Но его не тянуло туда; здесь, за горами, должны были его похоронить.
Год прожил он тут, и три года прошло с тех пор, как он оставил родину. И вот однажды хозяин повел его не в цирк, нет, а в большую оперу, -- там была тоже зала, которую стоило осмотреть.
Семью ярусами висели до самого низу чудные шелковые занавески, и головокружительно высоко, под самым потолком сидели красивые женщины с цветами в руках, как будто они собирались на бал, а мужчины были в полном параде, и многие из них были разукрашены золотом и серебром. Светло там было, как днем, и музыка дивно гремела. Всё это было гораздо лучше, чем представление в Копенгагене...
Но там была Иоганна... Здесь она была тоже... Да уж не наваждение ли это? Занавес поднялся, и там стояла Иоганна в шелку и золоте, с золотой короной на голове; она пела, как может нет только ангел Господень; она совсем подошла к краю сцены; она улыбалась, как могла улыбаться только Иоганна, и глядела прямо на Канута.
Бедный Канут схватил хозяина за руки и громко воскликнул:
-- Иоганна!