Никто не слыхал, его возгласа, музыка всё заглушала, но хозяин кивнул головой в ответ.
-- Да, ее зовут Иоганной! -- и он вынул афишу и показал Кануту; на ней стояли её имя и фамилия. Нет, это был не сон.
Публика кричала, осыпала ее цветами и венками, и каждый раз снова и снова вызывала ее; она уходила и снова появлялась. Канут сидел в первых рядах и вызывал громче всех, а когда карета остановилась перед её ярко освещенным домом, Канут уже стоял около дверцы; она распахнулась, и Иоганна вышла; лучи света падали на её милое лицо, и она улыбалась и любезно благодарила и была глубоко тронута. Канут взглянул ей прямо в лицо, она взглянула на него, но не узнала. Господин со звездой, сияющей на груди, подал ей руку; это был её жених, -- как говорили кругом.
Вернувшись домой, Канут стал укладываться в дорогу, он должен был возвратиться на родину, -- должен был возвратиться туда, где цвела сирень, где стояла старая ива. За один час можно пережить целую жизнь.
Старики просили его остаться, но словами удержать его было нельзя; напрасно говорили ему, что приближается зима, что в горах уже выпал снег; но он отвечал, что следом за медленно подвигающейся почтовой каретой, которой всё равно придется прокладывать дорогу, с легким ранцем на плече и с хорошей палкой в руках он сумеет как-нибудь дойти.
По направлению к горам пошел он, и шел то поднимаясь, то спускаясь; силы его оставляли, а кругом не было ни городка, ни деревушки; он шел на север. Звезды сияли над ним, ноги его подкашивались, голова кружилась; внизу глубоко тоже сияли звезды, словно небо было под ним. То был маленький городок. Канут чувствовал себя совсем плохо; звезды там, внизу, всё умножались, горели всё ярче, двигались туда и сюда. То был маленький городок, в котором горели огни, и когда он это понял, то собрал все свои силы и скоро подошел к невзрачному постоялому двору.
Всю ночь и весь затем последующий день он оставался тут, потому что разбитое тело его требовало покоя и ухода; была оттепель, и внизу, в долине моросил дождь. Но на следующее утро на двор пришел шарманщик и заиграл какой-то родной мотив, и Канут уже не мог оставаться тут дольше. Он пошел дальше, на север и шел долго и спешил так, точно нужно было прийти на родину, чтобы застать всех в живых. Но никому не обмолвился он даже словом о своей тоске: никто бы не поверил его горю, самому глубокому, которое может переживать сердце человеческое; такое горе -- не для мира сего, оно скучно для других, даже для друзей. Чужой среди чужих, направлял он свой путь на родину, к северу.
Вечерело. Он шел по большой дороге. Начинало подмораживать, и местность вокруг становилась всё ровнее -- поля и луга. При дороге стояла большая ива; окрестности напоминали его родину.
Он присел под дерево; он чувствовал страшную усталость; голова его опустилась на грудь, сон смежил глаза, но он чувствовал, как над ним дерево простирало свои ветки.
Дерево казалось ему крепким, мощным старцем. То был сам "батюшка-ивовое дерево", который раскрывал свои объятья, ему, усталому сыну, и, взяв на руки, уносил назад, на милую родину, на открытый белый берег морской, и нес в Кьёге, в сад его детства. Да, то была сама старая родная ива, отправившаяся в путь, чтобы искать его; теперь она нашла его привела назад, в садик на берегу ручья, где стояла Иоганна в своих роскошных одеждах, с золотым венцом на голове, -- такая, какую он видел ее в последний раз, -- и сказала ему: -- "Здравствуй!"