-- "Совсем наоборот! Она черная как ворон, у нее шея с медным барабаном. Она столько ест дров, что у неё изо рту пышет огонь. Надо держаться от неё в стороне, а то, пожалуй, опалит шерсть. Вот тебя, болвана, она может мигом превратить в чистую воду".
-- "Скажи, Барбос, отчего же ты оставил это дивное создание?" (Болвану казалось, что печь должна быть существом женского пола!) "Как же ты мог расстаться с таким местом?"
-- "А вот как это случилось: я укусил младшего барчонка в ногу за то, что он отпихнул от меня кость, которую я глодал. И так, кость за кость! Меня выгнали за дверь и привязали вот тут на цепи. Да, видно на меня за это очень рассердились, потому что с тех самых пор я всё здесь, и голос даже потерял; слышишь, как я охрип: вон! вон!.. Я больше не могу говорить, как все другие собаки: ваф! ваф!...
Снежный болван перестал уже слушать рассказ собаки; он всё смотрел в нижний этаж, в комнату, где жила ключница; там стояла печка на своих четырех чугунных ногах, и была такой же величины, как снежный болван.
-- "Боже! что это со мною делается? Как у меня внутри, там, что-то странно трещит!" -- сказал он. -- "Неужели я никогда туда не попаду? И неужели мое невинное желание никогда не исполнится?.. Мне надо туда попасть, мне надо к ней прислониться, хотя бы даже пришлось проломить окошко".
-- "Пустое желание, ты не можешь и не должен этого желать! -- сказала цепная собака. -- Если б ты подошел к печке, так тотчас лее убрался бы... Вон! вон! безмозглый!
-- Я и без того, кажется, убираюсь вон! -- возразил снежный болван, -- мне кажется, я таю".
Весь день снежный болван смотрел в окошко. В сумерки комната показалась еще заманчивее; печка светила хотя и ярко, однако ж, не так, как солнце и месяц; печка может только светить, когда у ней глотка набита дровами. Когда отворяли и запирали дверь в комнату, у ней каждый раз изо рту вылетало пламя, -- у печки была уже такая привычка, -- пламя вспыхивало красным огнем по белому лицу снежного болвана и сияло отливом на его груди.
-- "Ах! мне больше этого не вынести, у меня текут слезы, когда она вытягивает свой язык!" -- говорил болван.
Наконец печку закрыли. Ночь была темная и длинная, но снежному болвану она не казалась длинна: он стоял погруженный в свои собственные мысли, которые мерзли так, что даже трещали.