-- Со мной? -- переспросила она. -- Я никак еще не могу собраться с мыслями, не могу понять того, о чем ты говорил сегодня в церкви, что все люди безбожны и обречены гореть в вечном огне! В вечном?.. Ах, как долго! Я -- только человек, грешница в сравнении с Богом, но даже и у меня не хватило бы духу обречь самого злого грешника на вечную муку. Как же может это сделать Господь, бесконечно милосердный, знающий, что зло приходит извне и таится в нас самих? Нет, я этому не верю, хотя и говоришь это ты...
Стояла осень, листья с деревьев осыпались; строгий, суровый пастор сидел у ложа умирающей; благочестивая, верующая душа отходила на вечный покой: умирала жена пастора.
-- Если кому суждено обрести в могиле покой и милость Господа Своего, то это тебе, -- сказал пастор, скрестил ей на груди руки и стал читать отходную.
Ее похоронили; две слезы выкатились из глаз сурового человека; в доме стало тихо и пусто; солнце, его освещавшее, погасло, закатилось.
Но в ту же ночь чье-то холодное дуновение коснулось головы пастора; он открыл глаза, и ему показалось, что комната его залита лунным сиянием, хотя месяц не светил; свет исходил от призрака, стоявшего у его изголовья; он узнал призрак покойницы; она смотрела на него пристально, печально, точно хотела что-то сказать ему.
Приподнявшись на постели, пастор протянул к ней руки:
-- Как? И ты не обрела вечного покоя? И ты страдаешь, святая, кроткая?
Мертвая кивнула головой и прижала руку к груди.
-- Могу ли я испросить для тебя мир в могиле?
-- Да, -- был ответ.