Опять "по крайности!" подумалъ я, глядя во всѣ глаза на коренастую фигуру волостного дѣятеля, сдѣлавшагося теперь весьма спокойнымъ.-- Кто имѣетъ хотя малѣйшее понятіе о томъ, какъ у насъ чинятся въ волостныхъ судахъ разныя взысканія, всегда богатымъ крестьяниномъ съ бѣднаго, всегда только на основаніи одного голословнаго заявленія истца, съ присовокупленіемъ ведра водки, тотъ въ словахъ писаря: "а сталъ если опять запираться, то, да се,-- опять драть," легко можетъ усмотрѣть всю безпредѣльность самыхъ дикихъ и возмутительныхъ истязаній, имѣющихъ своей почвой грубый и необузданный произволъ. Я осмотрѣлся кругомъ,-- грязное помѣщеніе, окружающее меня, показалось мнѣ теперь еще грязнѣе. Настало молчаніе.
-- "По крайности" сколько же ударовъ вы даете въ подобныхъ случаяхъ? заговорилъ я, обращаясь въ писарю, тершему себѣ платкомъ носъ и смотрѣвшему подъ ноги.
-- Да сколько придется, отвѣчалъ онъ.-- Развѣ въ этомъ дѣлѣ можно счетоводство вести? Сколько влезетъ -- столько и даемъ. Если же другой не довѣряетъ, сомнѣвается,-- такъ самъ изволь считать! А начнетъ считать: первой, другой... непремѣнно собьется. Иной и совсѣмъ считать-то не умѣетъ, гдѣ же ему! Тогда опять сызнова... Безъ счету-то лучше -- прочнѣе. Мужики всегда сердятся, а когда у нихъ что нибудь считаютъ...
-- Но вѣдь, кажется, больше двадцати ударовъ нельзя давать?
-- Двадцати? помилуйте! Да мужику, что двадцать ударовъ?-- тьфу, вотъ! Онъ ихъ и не почувствуетъ, возразилъ писарь съ жаромъ...
Меня передернуло.
-- И неужели все это сходить вамъ съ рукъ? Неужели же рѣшительно никто не жаловался на васъ? Никто изъ начальства не знаетъ о вашихъ продѣлкахъ?
-- Хе-хе-хе! Какой вы! Да какія же это продѣлки? Мы по закону!.. И какъ насъ тутъ учесть можно? Никакимъ видомъ нельзя! сталъ защищать себя писарь, снова широко оскаливъ зубы.-- Да притомъ кто же у него станетъ ихъ тамъ пересчитывать?-- всѣ тутъ, а разбери-ка попробуй!.. Тоже вѣдь и одному его показанію повѣрить нельзя. Можетъ быть, его кто нибудь другой поролъ, или, можетъ быть, онъ по злобѣ самъ себя ядовитыми средствами растравилъ. Что вы думаете, этого не сдѣлаютъ?-- божусь вамъ, сдѣлаютъ... У насъ, правда, выискался было одинъ мужичишка: -- старшину обозвалъ въ кабакѣ тоже неприличными словами. Его народъ уговариваетъ, чтобъ не дѣлалъ безчинства, не наводилъ на грѣхъ, а онъ знай себѣ свое твердить: -- "тутъ, говоритъ, кабакъ, кого хочешь можно ругать, не только, говоритъ, старшину -- велика онъ важность!-- генерала всякаго можно ругать!.." Задорный такой мужичонка! Ну, и наказали тогда мы его, довольно этакъ наказали, розогъ, кажется, полтораста дали... ужъ не помню хорошенько, такъ что домой на телѣгѣ повезли. А онъ, что же съ?-- возьми, шельма, и подай посреднику жалобу: "такъ и такъ, говоритъ, полтораста розогъ дали, до смерти почти засѣкли, шесть недѣль съ постели, говоритъ, не вставалъ". Посредникъ намъ запросъ,-- сколько, значитъ, мы лозоновъ дали такому-то крестьянину? Мы его и увѣдомляемъ: дали, молъ, мы ему всего девятнадцать лозоновъ. Такъ тѣмъ и кончилось. Ну, послѣ этого его опять драть. Ужь въ другой разъ не жаловался; нѣтъ, спала охота... Мы всѣмъ всегда говоримъ, что девятнадцать дали...
Я не могъ больше оставаться и взялся за шапку. Мнѣ противно было...
"Девятнадцать лозоновъ! Почему же они всѣмъ говорятъ, что девятнадцать? вертѣлось у меня на умѣ, когда я спѣшилъ сѣсть въ свою таратайку.-- Однако я ничего не могъ тогда придумать...