-- Ничего не дѣлаютъ, только все держатъ, да одно твердятъ -- сознавайтесь. А въ чемъ мы будемъ сознаваться? Сами изволите знать, какая наша провинность! Разѣ мы виноваты въ чемъ? Да еще, что говорятъ!-- полведра вина ставьте, а не поставите -- хуже вамъ будетъ;-- вотъ только это и ладятъ одно!
-- И больше ничего?
-- Ничего... только все это, больше ничего, -- Царевъ пріостановился.-- Да еще... высѣкли меня, прибавилъ онъ, какъ-то внизъ потупился и сталъ вертѣть въ рукахъ свою шапку. Потомъ мелькомъ взглянулъ мнѣ въ глаза и тупо улыбнулся. Онъ не могъ прямо смотрѣть на меня, и нерѣшительно сталъ водить глазами то по стѣнѣ, то по полу...
-- Да еще, говорятъ,-- приходи въ то воскресенье, продолжалъ онъ,-- это, то есть, завтра, мы опять тебя драть будемъ... изикуцію сдѣлаемъ.
И онъ снова потупился, снова сталъ переминаться съ ноги на ногу, и опять шапка завертѣлась въ его рукахъ {Другого крестьянина по старости лѣтъ судьи помиловали и не пороли, но вмѣнили ему въ непремѣнную обязанность присутствовать каждый разъ при сѣченьи его товарища, пока тотъ не сдѣлаетъ сознанія за себя и за него.}.
-- Вотъ я и надумалъ сходить къ вашей милости, какъ вы, батюшка, присовѣтуете: -- идти мнѣ завтра на изикуцію или не ходить? спросилъ онъ, все еще не подымая глазъ.
Я отсовѣтовалъ ходить. Онъ просіялъ.
-- Сколько же вамъ розогъ дали? спросилъ я его передъ уходомъ.
-- Сказываютъ: девятнадцать розогъ, отвѣчалъ онъ мнѣ, опять тупо улыбаясь и начиная моргать глазами, причемъ его руки снова стали вертѣть шапку.
"И опять девятнадцать! Что же это за таинственное число?" Но сколько я ни думалъ однако надъ нимъ, все-таки не могъ понять его кабалистическаго смысла. Ясно было только одно, что девятнадцать лозоновъ есть мать всѣхъ добродѣтелей какъ по мнѣнію писаря, такъ и по мнѣнію его безчисленныхъ единомышленниковъ.