И не сознавая, что делает, Буяниха с наслаждением впивалась пальцами в свои кудряшки, которые утром она с таким тщанием приготовляла. Теперь она ненавидела их, ненавидела самое себя всю, с ног до головы. Ее охватывал ужас от смутного представления, что она -- есть она и навек осуждена быть Буянихой, а кругом нее беспредельная пустота, бессловесная , мертвая, и оттуда нет помощи и не может быть. Что-то неосознанное, но живое, живущее где-то в глубине, содрогалось от мучительного и страшного в своей невозможности желания выйти из этого тела, сохранив за собою жизнь.
-- Не хочу, -- шептала Буяниха и обеими руками трясла себя за голову и чувствовала ужасающую безмолвность своего крика. Натыкаясь в темноте на деревья, она побрела на то место, где обыкновенно была с Колей, и когда представила, как целует его, острая, как игла, радость пронизала ее сердца и такое же острое отчаяние, и смутно блеснула надежда. Как будто она достигла желаемого: ее, той, которую она ненавидела, не было совсем; она не чувствовала ее и, мысленно целуя Колю, она словно становилась не собою, а им. И когда она стала им, она пожалела себя и заплакала, и так в слезах уселась с Данковым за водку. Побивши Надьку, Данков пришел в слезливое настроение и тоже плакал.
-- Выгонют! -- говорил он, а из выпуклых неморгающих глас одна за другой падали слезы, быстрые и тяжелые. -- Выгонют!
Через день, утром пришел Коля, и Буяниха даже не могла встать для встречи; красные пятна так резко выделялись на ее бледном лице, как будто на покойнике.
-- Машечка! -- говорил Коля, слезая. -- Машечка! -- крикнул он, бросившись к ней и обняв ее за шею, и трясясь от рыданий.
Буяниха испугалась:
-- Родной ты мой! Что ты!
Смотря прямо на Буяниху черными влажными глазами, Коля тихо выговорил, не сразу, так как опухшие от слез губы с трудом одолевали слова:
-- Зарезали. Вчера зарезали. Хроменького.
Он заплакал, и Буяниха тихо плакала над ним, прижимая его голову к груди, к которой еще ни разу не прижималась голова ребенка. Свободной рукой она гладила его по вздрагивающему плечику и говорила, глотая слезы: