-- Что ждать-то; еще неизвестно, лучше ли будет.
-- Ой, голубчик, что ты, Господь с тобой, -- замахала старушка руками, -- и не говори, меня не разочаровывай, я только и думаю, сплю и вижу это время.
-- А что, матушка, уж очень разве туго живется? -- произнес Лавров, крепко обняв мать и любовно заглядывая в ее доброе лицо.
-- Сашечка, дорогой мой, да разве я ропщу, разве я для себя, болит, глядя на тебя, душа, как ты самые лучшие годы в труде да в нужде проводишь; вон другие...
-- Полно, матушка, чего меня жалеть; работать надо, пока силы есть; вот того жалеть надо, кто и рад бы работать, да не может. А вы обо мне, родная, поменьше думайте.
-- Золото ты мое, -- произнесла старушка со слезами на глазах и, прижав к груди сыновнюю голову, крепко ее поцеловала.
Лавров редко говорил так с матерью. Теперь в горле у него что-то защекотало, он заморгал глазами и, чтобы не дать себе воли, быстро поднял голову и зашагал по комнате.
-- Ну, однако, идти пора. Будь что будет, попытаюсь.
-- Иди, иди, родной мой, -- произнесла старушка.
Лавров опять внимательно осмотрел себя, еще раз обчистил свой пиджак, подмазал сапоги, стараясь замаскировать протершиеся места.