-- Люба, я готова, идемъ!-- сказала однажды Надя своей сестричкѣ, когда по окончаніи уроковъ, гимназистки цѣлою толпою выходили изъ подъѣзда, чтобы возвращаться по домамъ.
Люба ничего не отвѣтила; она одѣвала пальто и шляпу съ какою-то особенною, лихорадочною поспѣшностью. Лицо ея было блѣдно; нижняя губа нервно передергивалась, что у нее всегда служило признакомъ гнѣва и раздражительности. Надя это знала и потому, рѣшивъ не повторять болѣе сказаннаго, терпѣливо ожидала около дверей, пока сестра окончательно одѣнется.
Въ продолженіе всего перехода дѣвочки не проговорили ни одного слова; молча подошли онѣ къ дому, молча поднялись по лѣстницѣ, молча же вошли въ свою комнату.
Люба съ досадою сняла съ себя ранецъ и бросила на полъ; книги, тетрадки, перья, карандаши -- разлетѣлись въ разныя стороны.
-- Люба! Люба! Что съ тобою? Ты сердишься,-- за что?-- кротко спросила ее Надя.
-- При всемъ желаніи не сердиться -- трудно...-- отозвалась Люба дрожащимъ отъ волненія голосомъ.
-- Но въ чемъ же дѣло? Объясни пожалуйста, я рѣшительно ничего не понимаю.
-- Не понимаешь?
-- Честное слово нѣтъ!
-- Окажу только одно, что все то, что я переживаю, выше всякаго терпѣнія...-- продолжала Люба, сердито взглянувъ на сестру.