Наступило общее молчаніе, нарушаемое только побрякиваніемъ ножей и вилокъ, наконецъ обѣдъ кончился. Люба выбѣжала въ садъ и, сѣвъ на скамейку, разразилась рыданіемъ.
Она считала себя самою несчастною дѣвочкою въ цѣломъ мірѣ... Ей хотѣлось сначала наединѣ, безъ свидѣтелей, выплакать свое горе, а затѣмъ уже излить передъ кѣмъ-нибудь все, что накопилось на душѣ... Да! но предъ кѣмъ? Ни передъ отцомъ же, который только что сдѣлалъ выговоръ, ни передъ матерью, которая навѣрное возьметъ сторону отца... Ни передъ Надей, которая (какъ ей казалось) была главною виновницею всего.
-- Никого у меня нѣтъ!-- воскликнула она почти съ отчаяніемъ; но тутъ вдругъ вспомнила о своей хорошей, доброй нянѣ, и быстро соскочивъ съ мѣста, скорыми шагами направилась къ дому.
Няню она застала сидящею около открытаго окна за какимъ-то рукодѣльемъ; несмотря на свои преклонные годы, старушка не любила оставаться безъ дѣла. Вооружившись очками и нѣсколько отклонившись назадъ, къ спинкѣ сидѣнья, чтобы лучше видѣть, она тщательно вкалывала иголку въ шитье, а потомъ, тѣмъ же порядкомъ, осторожно вытаскивала ее обратно, высоко поднимая надъ своей сѣдой головою длинную нитку. На столѣ стояла корзинка съ различными рабочими принадлежностями, а около кресла -- костыль. (Няня была хромая, и безъ помощи костыля не могла сдѣлать шага).
-- Ахъ, няня, няня, дорогая!-- вскричала Люба, подсѣвъ тоже къ столу и заложивъ обѣ руки за колѣни:-- еслибъ ты знала, какъ я несчастна...
Старушка взглянула на нее изъ-подъ очковъ удивленными глазами.
-- Да... Да... Несчастнѣе меня навѣрное нѣтъ ни одной дѣвочки на бѣломъ свѣтѣ...-- продолжала Люба.
-- Но, дитя мое, разскажи мнѣ подробно, въ чемъ именно заключается твое несчастіе?
Люба исполнила желаніе старушки, передавъ ей все то, что намъ уже извѣстно, и сказавъ въ заключеніе, что она такъ зла на противную маленькую Липочку, что готова задушить ее собственными руками.
Старушка слушала внимательно, ни разу не перебивая, и даже когда Люба уже замолчала, все еще медлила отвѣтомъ.