-- Няня...-- проговорила Люба, едва сдерживая рыданіе, и сейчасъ же поспѣшила подойти къ кровати, но няня очевидно не узнала ее.
Глаза старушки какъ-то безсознательно уставились въ одну точку и совершенно утратили свое обычное выраженіе.
Люба закрыла лицо руками, опустилась на колѣни и горько заплакала.
Сестра милосердія осторожно приподняла ее съ полу.
-- Не надо плакать, барышня,-- прошептала она на ухо Любѣ:-- я уже предупредила васъ, что няня можетъ услышать... Ваши слезы ее только встревожатъ, если она еще не окончательно потеряла сознаніе... уходите лучше, слезами горю не поможешь...
Люба молча повиновалась. Выйдя изъ комнаты няни, она прошла прямо въ садъ, къ тому мѣсту, гдѣ стояла ея любимая дерновая скамейка и, припавъ головою къ холодной землѣ, дала полную волю душившимъ ее слезамъ.
О, какъ тяжело, какъ больно было у ней на душѣ, какъ неотвязно преслѣдовала ее мысль о томъ, что она, охваченная злобою на Липочку, за послѣдніе дни злилась и на няню, которая, въ данномъ случаѣ, конечно, ни въ чемъ не была виновата.
Долго сидѣла Люба на этой дерновой скамейкѣ. Грустныя, мрачныя мысли цѣлой вереницей проносились въ ея хорошенькой головкѣ... Наконецъ она услышала вдали чьи-то легкіе шаги, обернулась и увидѣла идущую къ ней Надю.
-- Ты знаешь, что няня очень больна, что она умираетъ!-- крикнула Люба, когда Надя подошла къ ней совсѣмъ близко.
-- Люба вмѣсто отвѣта поспѣшила обнять ее... крѣпко прижала къ груди и проговорила едва слышно: "няня скончалась!''* я сейчасъ заходила въ ея комнату.