Степа поцѣловалъ его руку и убѣдительно просилъ отдать всѣ деньги цѣликомъ дѣдушкѣ, сказавъ, что ему лично, ничего не надобно.
По его же настоянію, князь, не теряя времени, вмѣстѣ съ нимъ на слѣдующей недѣлѣ отправился въ дальнюю дорогу изъ Саратова въ Смоленскъ, въ окрестностяхъ котораго жилъ мельникъ. Князь нашелъ бѣднаго Ефима, дѣйствительно, въ очень удрученномъ состояніи; но когда стартъ увидѣлъ Степу живымъ и здоровымъ и узналъ о цѣли посѣщенія князя, то сразу ободрился, не находя словъ, чтобы достаточно выразить свою благодарность.-- Получивъ пособіе отъ князя, онъ немедленно отправился на то мѣсто, гдѣ стояла его разоренная, любимая мельница, нанялъ рабочихъ, отстроилъ ее заново, привелъ въ порядокъ все, что было испорчено и пополнилъ разграбленное имущество. Къ веснѣ работа у него тамъ закипѣла ключемъ. И раньше-то другой мельницы поблизости не было, а теперь, послѣ нашествія французовъ, даже во всемъ околодкѣ никто не успѣлъ еще привести своихъ разрушенныхъ мельницъ въ надлежащій порядокъ.
Степа зиму обыкновенно проводилъ въ семьѣ князя, а лѣто жилъ у мельника. Они вмѣстѣ работали цѣлыми днями, а съ наступленіемъ вечера, прежде чѣмъ ложиться спать, всегда присаживались на завалинку и часто бесѣдовали, о прошломъ. Они вспоминали иногда мельчайшія подробности всего прошедшаго съ той минуты, какъ лѣсничій Никаноръ привезъ Степу на мельницу. Бесѣды ихъ обыкновенно затягивались, когда Степа, побывавшій на войнѣ и въ плѣну у французовъ, начиналъ разсказывать о Москвѣ, о французахъ, о военныхъ дѣйствіяхъ. Ефимъ всегда слушалъ съ удовольствіемъ, эти разсказы. Во время ихъ вечернихъ бесѣдъ, присутствовалъ и бывшій маленькій щенокъ, теперь уже превратившійся въ большого косматаго пса. При переѣздѣ старой княгини изъ разореннаго села подъ Смоленскомъ въ Саратовскую усадьбу, прислуга увезла его съ собою, а когда Степа вернулся съ войны,-- то Полкашка (такъ звали бывшаго щенка) узналъ его, и всюду за нимъ слѣдовалъ.
Какъ только Степа и Ефимъ садились на завалинку вести свои обычные разговоры, такъ Подкашка ложился у ихъ ногъ. Навостривъ уши, онъ тоже, словно, прислушивался къ голосу хозяина, словно понималъ его,-- а когда Ефимъ и Степа ласкали его, то въ отвѣтъ привѣтливо вилялъ хвостикомъ и весело прыгалъ.
-- И, подумаешь, такого добраго пса я не хотѣлъ пріютить, да изъ-за него еще тебя выгналъ, часто повторялъ старикъ, обращаясь къ Степѣ;-- зло я поступилъ тогда, ахъ какъ зло!.. А ты, вотъ, видишь, за зло-то мнѣ отплатилъ добромъ... При этихъ словахъ, въ голосѣ старика всегда слышались слезы раскаянія.
-- Полно, дѣдушка, зачѣмъ вспоминать старое? Что было, то прошло! Благодаря милости князя, мы съ тобою живемъ и будемъ жить въ довольствѣ... Чего же намъ больше! Степа былъ правъ, жизнь ихъ обоихъ сложилась такъ хорошо и спокойно, что имъ, дѣйствительно, лучшаго нечего было желать.
Степа не измѣнилъ своего намѣренія отказаться въ пользу мельника отъ подаренныхъ княземъ денегъ, и передалъ ему ихъ, всѣ цѣликомъ,
Мельникъ сдѣлалъ новую пристройку къ своей любимой мельницѣ, и она считалась у всѣхъ образцовой по величинѣ и устройству: вскорѣ она стала славиться во цѣломъ околодкѣ, и каждому извѣстна была подъ названіемъ "Ефимовой мельницы". Старика это радовало, и трудовою своею жизнію онъ былъ вполнѣ доволенъ, да и на всѣхъ постороннихъ производилъ онъ впечатлѣніе совершенно счастливаго человѣка. Глядя на него, радовался и Степа, но эта радость въ душѣ его увеличивалась отъ сознанія, что нѣтъ въ мірѣ лучшаго счастья, кромѣ того, которое испытываетъ человѣкъ, сдѣлавъ другого счастливымъ, даже тогда, когда этотъ "другой" раньше -- въ чемъ-либо былъ предъ нимъ виноватъ.