Опекунъ, сначала пробовалъ меня отговаривать, употреблялъ все свое краснорѣчіе, доказывалъ совершенно логично, что въ моемъ возрастѣ прежде всего надо думать объ образованіи, что наконецъ, ежели я уже такъ стремлюсь въ море, то могу поступить кадетомъ въ морской корпусъ, кончить, тамъ курсъ, и въ качествѣ офицера-моряка, отправиться въ плаваніе.
-- Не могу не согласиться съ вами; вы совершенно правы, отозвался я -- но подумайте, поступивъ только теперь въ морской корпусъ, когда еще, черезъ сколько лѣтъ, пойду въ плаваніе? А мнѣ этого хочется сейчасъ, сію минуту... Я не могу думать ни о чемъ иномъ... Я не успокоюсь пока не достигну желаемаго...
Долго бесѣдовали мы, много чего было сказано, много другъ другу доказывали, и наконецъ въ одинъ прекрасный день, на общемъ совѣтѣ положили: что опекунъ даетъ мнѣ годъ, даже два, на исполненіе "оригинальной фантазіи" (какъ онъ выразился) а за тѣмъ я, въ свою очередь, даю ему честное слово поступить въ какое бы то ни было учебное заведеніе, заняться серіезно науками и избрать подходящую карьеру, съ тѣмъ чтобы больше уже не мѣнять ее.
Сказано сдѣлано: не теряя времени, такъ какъ срокъ у насъ считался съ минуты договора, я -- въ недѣлю приготовился къ отъѣзду, отправился прямо за границу и поступивъ юнгой на одинъ изъ англійскихъ кораблей -- восторженный, счастливый, полный надеждъ, и жаждущій какъ можно больше приключеній; по прошествіи извѣстнаго срока, очутился наконецъ въ атлантическомъ Океанѣ. Обхожу молчаніемъ все что было до тѣхъ поръ, потому что особенно интереснаго ничего не случилось. Новыя мѣста, новые люди: новое общество конечно интересовало меня, но обо всемъ этомъ, такъ много уже писано что едва ли повтореніе можетъ заинтересовать кого бы то ни было; и такъ иду прямо къ дѣлу: судно на которомъ я находился, называлось "Тритонъ". Это было очень большое, прекрасно вооруженное судно; шли мы на немъ замѣчательно быстро, и по прошествіи, какъ мнѣ показалось, самаго непродолжительнаго времени приблизились къ Малымъ Антильскимъ островамъ. До сихъ поръ все было хорошо и благополучно, но затѣмъ вдругъ большинство людей изъ нашего экипажа стало болѣть лихорадкой.
Капитанъ корабля, какъ человѣкъ опытный, не разъ уже бывшій въ плаваніи, зналъ во-первыхъ то -- что лихорадка эта опасна и прилипчива, а во-вторыхъ что покуда судно будетъ находиться между тропиками, число больныхъ на немъ непремѣнно увеличится, а потому приказалъ немедленно спустить въ море ботъ, перенести туда, больныхъ матросовъ, и подъ командой боцмана, сейчасъ же доставить на ближайшій островъ Доминико.
-- Если ты случайно повстрѣчаешь въ гавани человѣкъ двухъ, трехъ рослыхъ видныхъ матросовъ, предложи имъ поступить къ намъ, за хорошее вознагражденіе на мѣсто тѣхъ, которые больны... Крикнулъ капитанъ боцману, когда ботъ уже отчаливалъ.
Боцманъ, въ знакъ согласія, кивнулъ головой, и вернувшись къ вечеру обратно на корабль, дѣйствительно привезъ съ собою трехъ человѣкъ испанцевъ, изъявившихъ желаніе поступить къ намъ на службу, въ качествѣ матросовъ.
Ихъ темныя, загорѣлыя лица, и какая то странная, подобострастная манера, внушала мало довѣрія. Когда съ ними говорили они избѣгали смотрѣть въ глаза прямо, а всегда какъ то выглядывали изподлобья. Движеніи ихъ отличались торопливостью, и въ то же время вкрадчивостью, напоминающею движеніе дикой кошки, которая подстерегаетъ добычу, чтобы напасть на нее врасплохъ; ко все это не мѣшало имъ такъ хорошо исполнять всякую заданную работу, и такъ почтительно относиться къ старшимъ, что мы скоро привыкли къ нимъ, и даже полюбили ихъ.
Прошло нѣсколько дней, впродолженіи которыхъ не случилось ничего особеннаго, мнѣ даже нечего было записывать въ мой дневникъ, но я тѣмъ не менѣе не скучалъ, и стараясь присматриваться ко всему окружающему, изучалъ все что только было возможно.
Однажды въ полдень, когда я сидѣлъ на палубѣ и любовался моремъ, которое въ этотъ день отличалось особенно красивымъ оттѣнкомъ,-- ко мнѣ быстрыми шагами подошелъ капитанъ корабля и проговорилъ взволнованнымъ голосомъ: