Но горбунъ, никогда не имѣвшій возможности видѣть фигуру свою въ зеркалѣ, напротивъ, считалъ себя молодцомъ хоть куда, и давно уже начиналъ поговаривать о томъ, что пора-молъ ему отправиться погулять по бѣлому свѣту, себя показать, людей посмотрѣть, да подумать о томъ, чтобы завестись женушкой.
-- Я, матушка, кое-какъ не женюсь,-- зачастую говаривалъ онъ старухѣ, сидя съ ней по вечерамъ на завалинкѣ:-- возьму за себя царскую дочку, молоденькую, красивую, богатую; будемъ жить въ радости да довольствѣ; тебя сейчасъ перетащимъ къ себѣ, самую лучшую комнату дадимъ; съ утра до вечера будемъ закармливать лакомствами, катать въ золотыхъ каретахъ...
-- Ну... ну... ладно... довольно...-- перебивала Аграфена:-- что говорить о томъ, чего еще нѣтъ, и можетъ быть никогда не будетъ...
-- Да отчего же не будетъ, матушка? все можетъ случиться. Развѣ я уродъ какой, что на меня добрые люди посмотрѣть не захотятъ?
-- Нѣтъ, Митя, не про то,-- торопилась добавить старушка, старавшаяся всѣми силами скрыть отъ сына его безобразіе:-- но только...
-- Что, только?
-- Вѣдь мы съ тобой не богаты, не знатны; живемъ въ такомъ укромномъ уголкѣ...
-- Это, матушка, ничего не значитъ. Какъ женюсь на царской дочери, такъ сдѣлаемся и знатны, и богаты; всѣ кланяться будутъ...
И несчастный горбунъ принимался долго, долго говорить о своей блестящей будущности. Аграфена сначала пробовала-было возражать, но потомъ, едва сдерживая слезы, отмалчивалась и съ нетерпѣніемъ ожидала только наступленія ночи, чтобы улегшись на своемъ жесткомъ соломенномъ матрасѣ, въ волю наплакаться о горькой долюшкѣ несчастнаго Мити, который вдругъ ни съ того ни съ сего все чаще и чаще началъ поговаривать о женитьбѣ на царской дочери.
-- Матушка,-- сказалъ онъ однажды, радостно вбѣжавъ въ избушку:-- сію минуту, возвращаясь изъ лѣсу, повстрѣчался я съ какимъ-то незнакомымъ мужчиной, который сообщилъ мнѣ, что царь Громобой -- тотъ самый, знаешь, что живетъ здѣсь по сосѣдству -- велѣлъ созвать молодежь со всего околотка для того, чтобы выбрать жениха своей дочери.