-- Что же, боишься?-- спросилъ Русланъ.
-- Да, боюсь, мнѣ страшно. Я чувствую, что ни за какія блага не въ состояніи исполнить твоей воли.
-- Тогда я самъ это сдѣлаю,-- отозвался Русланъ и безъ долгихъ разсужденій, взявъ спичку изъ рукъ дрожавшаго товарища, собственноручно поджегъ одинъ изъ четырехъ угловъ крошечной избушки.
Пламя быстро охватило ее; дымъ повалилъ клубомъ. Старая колдунья заметалась, схватила стоявшую въ углу метлу и, сѣвъ на нее, мгновенно вылетѣла черезъ трубу на улицу.
-- Ага, струсила!.. Видно плохо пришлось, не до шутокъ!-- крикнулъ вслѣдъ ей Русланъ.
-- Не до шутокъ-то не до шутокъ, только кому? мнѣ или тебѣ? посмотримъ!-- отозвалась колдунья и, бросивъ къ ногамъ Руслана прекрасную алую розу, въ одну минуту скрылась изъ виду.
-- На память, должно быть,-- сказалъ Русланъ насмѣшливо: -- надо приколоть къ груди дорогой подарокъ.
Но не успѣлъ онъ прикоснуться къ прекрасной розѣ, какъ вдругъ почувствовалъ, что съ нимъ творится что-то особенное: руки и ноги его куда-то исчезаютъ, туловище, становится узкое, длинное и -- о, ужасъ! изъ грознаго, статнаго, храбраго богатыря онъ превращается въ небольшую гаденькую змѣйку.
Онѣмѣвшій отъ ужаса и удивленія, товарищъ, въ первую минуту стоялъ неподвижно, словно вкопанный, но затѣмъ, опомнившись и вѣроятно струсивъ при мысли, чтобы и его не постигла та же участь, махнулъ рукой и бросился бѣжать назадъ безъ оглядки.
Остался Русланъ одинъ-одинешенекъ. И страшно-то ему, и гадко взглянуть на самого себя, а между тѣмъ, ни чего не подѣлаешь.