За рѣками за горами, за широкими морями, въ одномъ большомъ-пребольшомъ городѣ, жилъ-былъ крошечный уродецъ мальчуганъ, по имени Тимошка или просто Мошка, какъ величали его добрые люди.
Ростомъ Мошка былъ не больше полъ-аршина, но голова его въ объемѣ не уступала доброму кочню-капусты и казалась еще уродливѣе, потому что мальчуганъ имѣлъ обыкновеніе постоянно обертывать ее пестрымъ платкомъ на манеръ чалмы, какъ дѣлаютъ турки.
Одѣвался Мошка тоже совсѣмъ не по людски; просто, бывало, какъ выйдетъ на улицу -- чистая уморушка возьметъ на него глядя: шаровары откуда-то досталъ широкія, ярко-краснаго цвѣта; поясъ желтый съ коричневыми разводами, да за него еще запихнулъ кинжалъ, величиною почти съ самого себя; на плечи накинулъ балахонъ необыкновеннаго покроя, ноги всунулъ въ громадныя туфли съ острыми, приподнятыми кверху, носками -- ну совсѣмъ какъ есть турокъ, да и только.
Одни говорили, что все это одѣяніе перешло въ наслѣдство отъ отца, умершаго нѣсколько лѣтъ тому назадъ; другіе утверждали, будто какой-то проѣзжій, неизвѣстный мужчина, путешествовавши по бѣлому свѣту на коврѣ-самолетѣ, подарилъ ему свое платье въ знакъ благодарности за то, что онъ сослужилъ ему какую-то службу; третьи предполагали, что старая колдунья, жившая гдѣ-то далеко въ лѣсу подъ горою, нарядила мальчика подобнымъ образомъ на общее посмѣшище. Словомъ сказать, толковъ было не мало, но до правды все-таки докопаться никому не удалось, тѣмъ болѣе, что Мошка, со своей стороны, былъ очень молчаливъ, на улицѣ показывался рѣдко и все больше прятался отъ людского глаза по разнымъ задворкамъ да закоулкамъ. Въ особенности не любилъ онъ встрѣчаться съ уличными мальчишками, которые всякій разъ, завидѣвъ его, принимались подтрунивать, дергать за полы, высовывать языки и пѣть нарочно сложенную въ честь его глупую безсмысленную пѣсню:
"Тимошенька, Мошенька,
Попляши, поскачи,
Твои ножки хороши".
Сердился въ душѣ Мошка на оборванную ватагу, нѣсколько разъ даже хватался за кинжалъ, чтобы вспугнуть ее, но потомъ, должно быть вспомнивъ, что онъ ниже, меньше и слабѣе всѣхъ, грустно опускалъ головушку и, отмалчиваясь на грубыя шутки, быстро сѣменилъ ноженками, стараясь поскорѣе куда-нибудь спрятаться.
Такъ проходили дни, недѣли, мѣсяцы.
Взгрустнулось однажды Мошкѣ не на шутку; досадно, обидно стало, что надъ нимъ издѣваются; задумалъ мальчикъ покинуть родную сторонушку, да поискать счастья въ чужихъ людяхъ. И вотъ, поднявшись рано-ранешенько, когда въ городѣ еще всѣ спали и на дворѣ, кромѣ собакъ, никого не было видно, тихонько пустился въ путь-дорогу, а куда?-- и самъ не вѣдалъ.