Вѣра Львовна замѣтила пристальный взглядъ дочери и, боясь вѣроятно, чтобы Олѣ не показалось это страннымъ, подошла къ ней, взяла за руку, осторожно притянула къ себѣ и проговорила ласково:
-- Ну что же, Олечка, охотно ли ты согласилась уѣхать къ намъ?
-- О да, очень, очень охотно.
-- Не боишься соскучиться въ новомъ, незнакомомъ мѣстѣ?
-- Нисколько; я увѣрена, что мнѣ у васъ будетъ гораздо лучше; тетя старая, больная и сердитая; она постоянно бранила меня, да и вообще со всѣми въ домѣ вѣчно кричала и ссорилась.
-- Можетъ быть у нея была только привычка говорить громко, а ты полагала, что она сердится?
-- Не думаю, потому что при жизни папы она казалась добрѣе и въ его присутствіи, въ особенности, обращалась со всѣми совершенно иначе.
Говоря это, Оля едва сдерживала слезы; мысль о теткѣ видимо пробуждала въ ней непріятное воспоминаніе.
Вѣрѣ Львовнѣ стало жаль дѣвочку; она хотѣла перемѣнить разговоръ, но Оля вдругъ быстро соскочила со стула, подбѣжала къ ней, спрятала свое блѣдное личико въ ея колѣни и проговорила почти съ рыданіемъ:
-- Здѣсь мнѣ навѣрное будетъ лучше... вы такая хорошая... ласковая... добрая... вѣдь я могу называть васъ мамой?.. Вы позволите мнѣ?..