И схвативъ руку Вѣры Львовны, поднесла ее къ губамъ.
-- Еще бы, конечно; я сама хотѣла предложить тебѣ это,-- отвѣчала Бѣльская, вытирая украдкою катившіяся слезы.
Глядя на такую трогательную сцену, Надя тоже заплакала и нѣжно обняла сиротку, которая затѣмъ, мало-по-малу успокоившись, принялась снова разсказывать о прошломъ.
-- А учиться ты вѣдь начала уже конечно?-- спросила снова мама.
-- Да, отецъ еще за годъ до своей смерти помѣстилъ меня въ гимназію, куда и аккуратно ходила каждый день или съ тетушкой, если здоровье ея позволяло, или со старой кухаркой Авдотьей; я очень любила ходить въ классы, не столько для того, чтобы учиться, сколько ради возможности быть въ обществѣ маленькихъ дѣвочекъ, потому что дома мнѣ этого не приходилось.
-- Что же ты дѣлала, вернувшись изъ гимназіи.
-- Сейчасъ послѣ обѣда садилась за уроки, и затѣмъ вечеромъ, если къ леткѣ приходили гости и папы не было дома, тихонько пробиралась въ кухню, чтобы послушать Авдотьины сказки; она знала ихъ множество, и всѣ онѣ были чрезвычайно интересныя; если же Авдотья хлопотала съ ужиномъ, то я уходила въ свою комнатку, чтобы играть съ Идой.
-- Это кто же?-- съ любопытствомъ спросила Надя.
-- Моя любимая кукла.
-- И тебѣ не казалось скучнымъ съ нею?-- спросила Вѣра Львовна, причемъ значительно взглянула на Надю, которая, подмѣтивъ взглядъ матери, немного сконфузилась, вѣроятно, припомнивъ свой недавній разговоръ по поводу того, что ей надоѣли ея собственныя куклы и игрушки.