Вася опять печально склонилъ голову. Это была послѣдняя надежда на возможность броситься къ ногамъ государя, чтобы просить милости Никитинымъ.
-- Слыхалъ я, что царю жалобы писать можно,-- продолжалъ между тѣмъ мальчикъ. Люди сказываютъ,-- есть такой ящикъ, по стѣнѣ спускается изъ окна царскихъ палатъ... Въ него каждый можетъ опустить любую жалобу... Ящикъ поднимается прямо къ царю, и онъ, милостивецъ, всѣ дѣла самъ разбираетъ... Тутъ ужъ правда одна,-- кривды онъ не попуститъ. Ахъ, тата, написать бы жалобу, продолжалъ Вася, отписать бы въ ней про горе Никитиныхъ и просить помощи.
-- Есть у меня знакомый человѣкъ, грамотный. Коли тебѣ ужъ больно хочется написать жалобу -- скажу ему, и напишетъ, замѣтилъ Максимъ. Ну, а теперь пока прощай, желанный, или съ Богомъ. Вотъ какая темень на дворѣ. Иди скорѣе: дома то о тебѣ небось безпокоятся, добавилъ онъ въ заключеніе и, вставъ съ мѣста, вызвался проводить Васю за ворота. Когда они вышли въ сѣни, навстрѣчу имъ показалась хозяйка. Она злобно взглянула на Васю, но такъ какъ онъ былъ съ отцомъ, то ни бить его, ни бранить не посмѣла.
III.
Надъ Москвою стояло ясное зимнее утро. Въ продолженіе двухъ послѣднихъ дней почти безпрерывно шелъ снѣгъ, потомъ его прихватило морозцемъ, и зимній путь установился сразу.
По дорогѣ, ведущей въ пригородное село Покровское, гдѣ была назначена царская потѣха, несмотря на раннюю пору, тянулся цѣлый рядъ боярскихъ саней и колымагъ. Туда же стремилась и громадная толпа народа по всѣмъ почти улицамъ. Къ этой уличной толпѣ случайно примкнулъ и "чудачекъ".
Вставъ въ это утро почти до разсвѣта, Вася, съ разрѣшенія Ивана Никаноровича, побѣжалъ на постоялый дворъ повидаться съ отцомъ. Онъ рѣшилъ, во что бы то ни стало, упросить послѣдняго взять его съ собою въ Покровское.
-- Вишь, какъ запыхался! встрѣтилъ мальчика на дворѣ хозяйскій работникъ.
-- Опоздать боялся... Думалъ, тата уйдетъ, а мнѣ его повидать хотѣлось...
-- Тата твой ушелъ еще вчера съ вечера.