Долго судили-рядили, долго спорили и наконецъ пришли къ заключенію, что мальчика, самое лучшее, слѣдуетъ отвести обратно къ знахарю, а имъ самимъ пока молчать и дѣлать видъ, что они ничего не знаютъ.
-- Слушай-ка, Ермолай, что я надумалъ, сказалъ Пахомычъ, когда пріятель его уже всталъ съ мѣста, чтобы уходить. Есть у меня въ царскихъ палатахъ дядя родной, Осипъ, старый -- престарый, сѣдой совсѣмъ, едва ходитъ. Онъ " верховный богомолецъ " { "Верховными богомольцами " называли стариковъ, которыхъ царь держалъ во дворцѣ. Онъ очень любилъ слушать ихъ разсказы про старину и про разныя событія, совершившіяся на ихъ памяти. Жили они подлѣ царскихъ хоромъ, въ особомъ отдѣленіи дворца, на полномъ содержаніи и пользовались обидимъ почетомъ.}. Не попросить ли его замолвить при случаѣ государю словечко, будто бояринъ Никитинъ противъ боярина Ртищева какое-то зло замышляетъ и даже слугъ его покарать хочетъ?.. Коли въ самомъ дѣлѣ, не дай Богъ, меня къ суду потянутъ, у царя все-таки сомнѣніе явится и, въ уваженіе просьбы старика, онъ, можетъ быть, меня помилуетъ?
-- Что же, испробовать можно, согласился Ермолай;-- только, коли идти, или скорѣе!
-- Да ужъ не замедлю, а ты тѣмъ временемъ забѣги къ знахарю и на случай предупреди его обо всемъ, да пообѣщай денегъ, а я охотно дамъ, сколько бы ни потребовалось.
Ермолай, въ знакъ согласія, кивнулъ головой и поспѣшилъ удалиться.
V.
Было около пяти часовъ вечера. Царь Алексѣй Михайловичъ только что вернулся отъ вечерни. Онъ всегда отличался набожностію и рѣдко (развѣ въ какомъ-нибудь крайнемъ случаѣ) пропускалъ церковныя службы. Молился царь очень усердно, а на этотъ разъ молитва его казалась еще пламеннѣе... На слѣдующій день -- въ пятницу {Сидѣнье съ боярами обыкновенно назначалось по пятницамъ ( Заб ѣлинъ. Древній бытъ русскихъ царей).} утромъ, было назначено "сидѣнье съ боярами", на которомъ предстояло обсуждать важное дѣло. И прежде, чѣмъ приступить къ такому обсужденію, царю хотѣлось излить передъ Господомъ все, что за послѣднее время накопилось на душѣ... Ему хотѣлось просить Царя Небеснаго, чтобы Господь вразумилъ его, наставилъ... Его сильно тяготила мысль о томъ, что близкіе намъ по крови и вѣрѣ жители Малороссіи постоянно подвергаются притѣсненію со стороны поляковъ, угнетавшихъ ихъ за православную вѣру. Онъ зналъ, что это вызываетъ въ Малороссіи возстаніе, что единственную защиту Малороссіи составляютъ запорожскіе казаки, но, по сравненію съ числомъ польскаго войска, запорожцевъ недостаточно, и, несмотря на ихъ храбрость и отвагу, имъ бороться долго -- будетъ не подъ силу. Одинъ изъ предводителей казаковъ, или гетманъ, Богданъ Хмѣльницкій, имѣвшій огромное вліяніе на дальнѣйшую судьбу Малороссіи, даже заводилъ рѣчь о томъ, чтобы русскій царь взялъ ее подъ свое покровительство. Но Алексѣй Михайловичъ, хорошо понимавшій, что принятіе Малороссіи въ русское подданство неминуемо вовлечетъ государство въ новую войну съ Польшей,-- отклонялъ переговоры. Теперь же дѣло сложилось такъ, что дальше затягивать переговоры становилось невозможно.-- Хмѣльницкій, вслѣдствіе измѣны своего союзника, крымскаго хана, потерпѣлъ пораженіе. Малороссіи грозило новое, еще худшее притѣсненіе со стороны поляковъ. Царь видѣлъ, что приходится выбирать одно изъ двухъ: или совсѣмъ отказаться отъ Украйны, или не дать ее въ обиду.-- Онъ остановился на послѣднемъ. Но прежде, чѣмъ, для окончательнаго рѣшенія вопроса, созвать въ Москву земскій соборъ, царь, хотѣлъ еще разъ посовѣтоваться съ любимымъ другомъ своимъ, патріархомъ Никономъ, да съ приближенными боярами, и назначилъ на слѣдующій день сидѣнье.
Послѣ вечеренъ, до ужина, царь обыкновенно проводилъ нѣсколько часовъ или съ семьею, или съ самыми близкими, любимыми боярами, а иногда садился за чтеніе "курантовъ", т. е. выдержекъ изъ различныхъ европейскихъ журналовъ, переводимыхъ на русскій языкъ дьяками съ помощью посольскихъ "толмачей", или переводчиковъ {Со времени царствованія Алексѣя Михайловича, голландцемъ фонъ-Сведенъ были устроены отъ нѣмецкой границы постоянныя почтовыя сообщенія, благодаря чему, для чтенія государя, вывозились въ Москву европейскіе журналы.}. На этотъ разъ, возвратясь изъ церкви во дворецъ, тишайшій государь, въ сопровожденіи очень немногихъ царедворцевъ, медленно вошелъ въ палату и молча сѣлъ на кресло. Бояре размѣстились около стѣнъ палаты на скамьяхъ; разговоръ какъ-то не вязался. Видѣли всѣ, что царь чѣмъ-то былъ озабоченъ. Онъ даже не обратилъ вниманія на выписки изъ журналовъ о заморскихъ дѣлахъ и слухахъ. Не видѣлъ онъ и того, что въ глубинѣ покоя, у притолки дверей, ведущихъ въ его опочивальню, стоитъ, переминаясь съ ноги на ногу, сгорбленный отъ старости, сѣдой, какъ лунь, человѣкъ, съ узенькими, слезящимися глазами.
То былъ Осипъ,-- самый старый изъ всѣхъ "верховныхъ богомольцевъ", жившихъ при дворѣ. Царь съ утра еще отдалъ приказаніе, чтобы его послѣ вечерни привели въ царскія хоромы. Онъ хотѣлъ разспросить старика о какомъ-то давно прошедшемъ событіи, но, подъ вліяніемъ занимавшихъ его думъ, теперь забылъ о немъ. И если бы старикъ случайно не закашлялся, то ему такъ и пришлось бы простоять незамѣченнымъ. Государь обернулся и знакомъ руки подозвалъ его.
Старикъ, опираясь на палку, сталъ медленно приближаться и, подойдя, наконецъ, къ царскому креслу, низко поклонился.