Въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ никто изъ нихъ не проронилъ ни одного слова.
-- Какъ, какъ тебя прозываютъ въ деревнѣ-то? нерѣшительно переспросилъ Миша.
-- "Чудачкомъ".
-- А отчего же такое смѣшное названіе?
-- Не знаю...
-- Накорми его, Матвѣевна, уложи спать и не обижай, прервала разговоръ мальчиковъ боярыня.
-- Ладно, матушка, не обижу, дрожащимъ отъ волненія голосомъ пробормотала старушка: Вася, вѣдь онъ... Какъ можно обижать! И на морщинистомъ, лицѣ ея, вмѣсто прежняго недобраго выраженія, теперь появилось столько сочувствія, столько чего-то ласковаго, задушевнаго, что даже самъ Вася, почему-то прозванный "чудачкомъ", взглянувъ на нее, сразу позабылъ страхъ, который она ему внушала, и смѣло протянулъ ей свою ручку.
Она погладила его по головѣ и молча вышла изъ горницы, чтобы исполнить приказаніе боярыни, т. е. покормить Васю и уложить въ постель. Мальчуганъ ѣлъ съ большимъ аппетитомъ, такъ какъ, видимо, проголодался. Миша пробовалъ заговорить съ нимъ про его отца, про ихъ жизнь, но "чудачекъ" съ набитымъ ртомъ не могъ свободно отвѣчать и, большею частію, ограничивался -- или Кивкомъ головы въ утвердительномъ смыслѣ, или махалъ ею отрицательно.
-- Оставь, Мишенька, вступилась няня, видишь, онъ совсѣмъ усталъ. Ну, теперь ты сытъ, мой желанный, добавила она, обратившись къ мальчику: помолись Богу и ложись спать; вотъ тутъ на лежаночкѣ я тебѣ и постельку приготовила.
Вставъ изъ-за стола, Вася началъ раздѣваться, и Матвѣевна не успѣла глазомъ моргнуть, какъ онъ сбросилъ съ себя рваный зипунъ и быстро юркнулъ подъ одѣяло.