-- Да нельзя запрягать, Яковъ,-- остановилъ его Коля.
-- Почему?
-- Сбруя и постромки перерваны.
-- Вотъ вѣдь какая бѣда-то; ну, дѣлать нечего: пускай двѣ маленькія барышни сядутъ на ослика, а третья вмѣстѣ съ вами въ телѣжку, которую я на себѣ повезу.
-- Тебѣ тяжело будетъ.
-- Ничего, садитесь; коли покажется тяжело, скажу.
Коля долго не соглашался, и хотѣлъ идти пѣшкомъ, чтобы не затруднять Якова, но послѣдній почти силою посадилъ его въ телѣжку, и шествіе тронулось. Въ дорогѣ пришлось быть довольно долго, и кромѣ того еще раза два останавливаться, чтобы дать отдыхъ Якову и ослику. Наконецъ, вдали показалась усадьба; чѣмъ ближе подходили къ ней, тѣмъ сильнѣе и сильнѣе бились дѣтскія сердечки.
-- Идутъ,-- послышался съ балкона голосъ горничной, и на-встрѣчу показалась мама, папа и няня. Но, Боже мой, какъ исхудали они бѣдные, какъ измѣнились за эти нѣсколько часовъ -- просто узнать даже нельзя; въ особенности мама. Дѣти чувствовали, что, глядя на нее, сердце надрывается, они вполнѣ сознавали всю свою вину и поняли, сколько горя причинили старшимъ черезъ свое непослушаніе. Мама и папа молча безъ упрёка посмотрѣли имъ въ глаза, не сдѣлали ни малѣйшаго выговора, но этимъ, такъ-сказать, еще сильнѣе дали почувствовать всю несообразность необдуманнаго поступка. Няня крѣпко обняла дѣтей всѣхъ четверыхъ, т.-е. и своихъ, и чужихъ, которыхъ знала давно и очень любила.
-- Ну, ужъ напугали вы меня, сердечные,-- сказала она, обливаясь слезами,-- всю-то ноченьку насквозь протосковала.
-- Да, няня, сами знаемъ, что поступили очень дурно, но зато это будетъ намъ урокомъ на всю жизнь, и больше никогда ничего подобнаго не случится навѣрное.