-- Все готово,-- сказала она,-- прикажете раздѣть васъ, ваше сіятельство?
-- Да, потрудитесь.
Она принялась снимать съ Мери платье, юбки, сапожки. Таня, конечно, раздѣлась сама и, вставъ на колѣни передъ образомъ, начала молиться; слезы еще обильнѣе потекли изъ глазъ ея, въ особенности, когда на молитвѣ по обыкновенію вспомнила бабушку. Мери видимо было неловко, но она дѣлала надъ собою всевозможныя усилія, чтобы не выказать этого и, юркнувъ подъ бѣлое одѣяльце, отвернулась къ стѣнѣ, зажмурила глазки. Въ комнатѣ наступила полнѣйшая, ничѣмъ ненарушимая тишина; матовый блескъ серебристаго мѣсяца назойливо пробивался сквозь опущенныя сторы, и отбрасывалъ длинныя, косыя тѣни по стѣнамъ и мебели... гдѣ-то на улицѣ слышался шумъ проѣзжавшаго мимо экипажа... на дворѣ лаяла собака... Дѣвочкамъ не спалось; онѣ безпрестанно ворочались съ боку на бокъ. Таня не переставала плакать.
-- Вы не спите?-- окликнула ее княжна.
-- Нѣтъ.
-- Отчего?
-- Не хочется.
Княжна присѣла на кровати, спустила свои маленькія ножки, всунула ихъ въ туфельки, и тихою, едва слышною стопою подошла къ кровати своей компаньонки.
-- Что вы, Мери?-- спросила ее та съ удивленіемъ. Мери, вмѣсто отвѣта, бросилась къ ней на шею, обняла и зарыдала истерически.
-- Мери, Мери, успокойтесь!-- говорила Таня, не зная чему приписать подобную выходку.