IV.
Роковая вѣсть.
Бояринъ Антонъ Никаноровичъ, заложивъ руки за спину, крупными шагами разгуливалъ взадъ и впередъ по своей горенкѣ; его взволнованное лицо и порою какія-то нервныя, лихорадочныя движенія служили явнымъ доказательствомъ, что онъ чѣмъ-то сильно озабоченъ или встревоженъ.
-- Неужели въ самомъ дѣлѣ, счастливцу Милославскому, этому противному подлизѣ, удастся выдать дочку за царя! проговорилъ вдругъ старикъ громко.-- Вотъ-то онъ возгордится, вотъ-то завеличается... А подумаешь, чѣмъ лучше его Марья Ильинишна моей Ириши... Да... конечно, продолжалъ размышлять бояринъ, поглаживая сѣдую бороду,-- но такъ какъ всѣмъ нельзя сразу достигнуть подобной чести, то слѣдуетъ во всякомъ случаѣ позаботиться о томъ, чтобы не стать ниже другихъ, дать видное положеніе собственной дочери и черезъ это самому выйти въ люди... Да, да, непремѣнно; зѣвать и хлопать глазами нечего, особливо теперь, когда счастье нежданно-негаданно само дается въ руки, "ежели только можно назвать счастьемъ бракъ семнадцатилѣтней дѣвушки почти со старикомъ",-- опять шепнулъ Муханову тотъ же самый невидимый голосъ,-- и бояринъ, словно желая заглушить его, сначала принялся ходить по комнатѣ еще скорѣе, а затѣмъ почти бѣгомъ направился въ свѣтлицу Анны Григорьевны, которую засталъ уже въ постели.
-- Жена, проговорилъ онъ, безцеремонно толкнувъ боярыню въ плечо,-- проснись, новость скажу...
Анна Григорьевна только что вздремнула; открывъ глаза, она, по выраженію лица мужа, тотчасъ догадалась, что, вѣроятно, случилось нѣчто особенное.
-- Новость? переспросила она съ любопытствомъ.
Антонъ Никаноровичъ, молча, кивнулъ головою, разстегнулъ кафтанъ и, усѣвшись на лавку подъ образами, принялся усердно утирать платкомъ катившіяся по лбу крупныя капли пота.
-- Ужъ не татары ли къ Москвѣ подступили? начала Анна Григорьевна, горя нетерпѣніемъ скорѣе услыхать новость.
Бояринъ громко расхохотался.