-- Какъ! съ отчаяніемъ вскричала Ириша,-- его ужъ нѣтъ, онъ умеръ?..
И, потерявъ сознаніе, бѣдняжка тяжело рухнулась на полъ. Отецъ, мать, Игнатьевна, самъ Андрей, прислуга -- всѣ бросились къ боярышнѣ. Кто разстегивалъ сарафанъ, кто водой прыскалъ, кто растиралъ виски... Такимъ образомъ, прошло около получаса; наконецъ: кое-какъ удаюсь привести ее въ чувство, но послѣ этого она все-таки слегла въ постель и къ утру получила сильнѣйшую нервную горячку; пришлось сообщать во дворецъ.
Антонъ Никаноровичъ ходилъ словно потерянный и совершенно упалъ духомъ; онъ боялся за жизнь своей любимицы, боялся царскаго гнѣва и въ то же самое время не могъ примириться съ мыслью, что счастье, которое такъ или иначе давалось въ руки, теперь, конечно, можетъ выскользнуть. Жаль ему было Юрія, даже какъ-то совѣстно передъ нимъ... хотя, впрочемъ, строго разбирая, онъ винитъ себя во всемъ случившемся считалъ совершенно лишнимъ. Развѣ могъ онъ въ данномъ случаѣ поступить иначе, когда въ указѣ государевомъ прямо сказано: кто будетъ д ѣ вку утаивать, да откажетъ на Москву вести, того бить батоги нещадно..." -- Вотъ развѣ про Нащокина говорить не слѣдовало... но и тутъ опять-таки никто его повинить не можетъ; какой отецъ не желаетъ лучшаго для своей дочери, и какой человѣкъ не стремится самъ лично выдвинуться впередъ изъ общей среды, когда къ тому представляется возможность?
Что касается Анны Григорьевны, то она была, какъ говорится, внѣ себя,-- ничего не сознавала, ничего не дѣлала, а только, какъ тѣнь, бродила имъ угла въ уголъ, да съ каждымъ днемъ становилась все печальнѣе. Андрей оставался мраченъ и задумчивъ, а Игнатьевна денно и нощно охала да стонала о своей боярышнъ-царевнѣ, какъ она теперь постоянно называла Иришу.
VIII.
Игнашка Косой.
Тѣло несчастнаго Юрія, между тѣмъ, по приказанію Морозова, было немедленно доставлено въ Москву и, впредь до дальнѣйшаго распоряженія, брошено просто подъ навѣсъ одного изъ постоялыхъ дворовъ, гдѣ обыкновенно останавливались пріѣзжіе. Изъ подъ растерзаннаго платья юноши мѣстами сочилась кровь, воротъ кафтана и рубахи были открыты... На посинѣлой отъ холода груди блестѣлъ золотой крестикъ... Бѣдняга лежалъ навзничь съ закрытыми глазами... Глядя на него, въ первую минуту, дѣйствительно, можно было вывести заключеніе, что онъ мертвъ, но затѣмъ, всмотрѣвшись ближе, становилось несомнѣнно, что жизнь еще не совсѣмъ угасла въ этомъ мощномъ, здоровомъ, полномъ силъ и энергіи организмѣ. Сказавъ царю Алексѣю Михайловичу, что Юрій живъ, Морозовъ, противъ всякаго ожиданія, оказался правымъ.
Юрій дѣйствительно былъ живъ и въ данный моментъ находился только въ забытьи, или, выражаясь болѣе правильно, въ безсознательномъ состояніи, вызванномъ испугомъ, нравственнымъ волненіемъ и нестерпимою физическою болью во всемъ тѣлѣ.
Лежа, распростертый, на грязной, холодной соломѣ, онъ, словно сквозь сонъ, слышалъ все происходившее и хотя не ясно, но все-таки различалъ окружающіе предметы, причемъ въ то же самое время грезилъ, путая сонъ съ "дѣйствительностью, возможное съ невозможнымъ.
То ему мерещился страшный, косматый медвѣдь, то красавица Ириша, то ласковое, безгранично-красивое лицо батюшки-царя, то отвратительная, заплывшая жиромъ фигура Нащокина, сидящаго на скамейкѣ, рядомъ съ Антономъ Никаноровичемъ... И все это перемѣшивалось въ общую, несвязную, безтолковую массу, затѣмъ слышался непонятный, отдаленный гулъ, чувствовалась общая слабость... Бѣдняга открылъ глаза и тихо простоналъ.