Дѣдушка Ермолай занимался своимъ искусствомъ довольно усердно, ловко мастерилъ лоханки, кадочки, боченки, ловко сбывалъ ихъ по сосѣднимъ деревнямъ и селамъ, но еще того ловче занимался при этомъ бродяжничествомъ, грабежомъ и даже разбоемъ. Какъ только наступала ночь, такъ онъ постоянно уходилъ на промыселъ, иногда въ сопровожденіи работниковъ, иногда одинъ; Игнашка, большею частью, оставался дома, въ качествѣ караульнаго, и такъ зорко присматривалъ за Юріемъ, что послѣднему весьма трудно было бы убѣжать изъ этого вертепа, еслибъ только онъ вздумалъ задаться подобной мыслью, но Юрій очевидно, не помышлялъ о побѣгѣ; онъ находился въ какомъ-то странномъ, апатичномъ состояній, и когда старикъ Ермолай или кто изъ остальныхъ сожителей начинали намекать о томъ, что не мѣшало бы ему хоть изрѣдка сопровождать ихъ на ночные промыслы, Юрій упорно отмалчивался.
Старикъ однажды попробовалъ пригрозить, но юноша, вмѣсто того, чтобы испугаться угрозы, отвѣчалъ совершенно спокойно, что не дорожитъ жизнью и даже будетъ доволенъ, если добрые люди сжалятся и такъ или иначе покончатъ съ его существованіемъ.
-- Вотъ ты какой гусь! сказалъ тогда старикъ, взглянувъ изъ-подлобья на Юрія, и больше не приставалъ къ нему, но зато окончательно превратилъ его въ чернорабочаго, заставляя носить воду, пилить дрова и убирать всякій мусоръ, какъ въ избѣ, такъ и въ хлевушкахъ.
Такимъ образомъ прошло около мѣсяца; Юрій съ каждымъ днемъ все больше и больше тяготился своимъ положеніемъ; жизнь не сулила ему ни въ настоящемъ, ни въ будущемъ никакой отрады; ждать и надѣяться было не на что, и вотъ онъ, въ концѣ концовъ, задумалъ вторично покончить съ нею, что, по всей вѣроятности, нашелъ бы возможнымъ устроить, еслибы тутъ вдругъ нежданно-негаданно не случилось одно совершенно непредвидѣнное обстоятельство.
Послѣ послѣдней попытки склонить отца не выдавать ее за Нащокина, Ириша окончательно упала духомъ: единственный, слабый лучъ надежды, что онъ сжалится надъ ея убѣдительною просьбою, угасъ совершенно; бѣдная дѣвушка, не видя иного исхода, конечно рѣшилась покориться волѣ родителя и, затаивъ въ душѣ глубокое горе, по наружному виду казалась какъ бы покойною.
-- Стерпится -- слюбится! неоднократно повторялъ Антонъ Никаноровичъ во время бесѣдъ съ Анной Григорьевной, а Анна Григорьевна, въ свою очередь, принимала мнимое спокойствіе дочери за чистую монету, тоже перестала тосковать и невольно рисовала самыми радужными красками блестящую картину будущаго счастья, которое, по ея мнѣнію, сулилъ всѣмъ имъ предстоящій бракъ со знатнымъ, богатымъ бояриномъ. Чѣмъ ближе подходилъ назначенный день свадьбы, тѣмъ усиленнѣе шли приготовленія и тѣмъ тоскливѣе и тоскливѣе становилось на душѣ красавицы-невѣсты; бѣдняжка сознавала свое безпомощное положеніе, она видѣла, что отецъ ни за что и ни въ какомъ случаѣ не отступитъ отъ разъ задуманнаго, а потому, конечно, не пыталась больше заводить рѣчи о своемъ отвращеніи къ Нащокину, и если иногда какъ нибудь урывками отводила душу, то исключительно только въ бесѣдѣ съ Андреемъ, да со старушкой няней Игнатьевной, которая, глядя на свою желанную лобедушку-боярышню, до того изстрадалась, что за нѣсколько дней до предстоящей свадьбы однажды даже рѣшилась обратиться къ ворожеѣ, съ цѣлью попросить какого-нибудь снадобья, имѣющаго свойство или приворожить Иришу къ нелюбимому жениху, или же заставить Антона Никанорова на отказать ему.
Анисья, такъ звали ворожею, жила по близости, въ сосѣднемъ селеньи и пользовалась громадною славою въ цѣломъ околодкѣ; обокрадутъ ли кого, лихоимка ли приключится или порча какая,-- сейчасъ бѣгутъ къ Анисьѣ, которая не замедлитъ найти средство остановить бѣду и предотвратить дальнѣйшее несчастіе; при этомъ встрѣтитъ теплымъ задушевнымъ словомъ, обласкаетъ, разспроситъ подробно и, въ заключеніе, непремѣнно дастъ такой корешокъ или порошечекъ, что; стоитъ къ нему прикоснуться, и все какъ рукой сниметъ.
-- Пойду, непремѣнно пойду къ ней, рѣшила Игнатьевна и въ ту же ночь, никому не говоря ли слова какъ только всѣ въ домѣ заснули, тихонько отправилась сначала къ кумѣ Настасьѣ, обѣщавшей свое содѣйствіе въ этомъ благомъ дѣлѣ, а затѣмъ и въ дальнѣйшій путь, въ сопровожденіе сына Настасьи, который, заложивъ сивую бурку въ пошевни, взялся благополучно доставить "крестную" въ сосѣднюю деревню Заполье, гдѣ на окраинѣ находилась лачужка старой ворожеи.
Анисья жила тамъ очень давно; большинство обывателей деревни даже не помнило, съ какой именно поры она поселилась; только старики знали ее еще молодою, красивою женщиною, съ черными, огневыми, полными жизни глазами, и поразительно привлекательною наружностью; они же утверждали, будто въ старину въ этой самой лачужкѣ прозябала злая, отвратительная волшебница, отъ которой никому, какъ говорится, житья не было; затѣмъ, по ихъ словамъ, волшебница вдругъ куда-то исчезла, а на ея мѣсто появилась Анисья.
Когда Игнатьевна, поравнявшись съ ея избушкою, вышла изъ саней и дрожащею рукою взялась за скобку двери, то Анисья сейчасъ же откликнулась.