Юрій вздохнулъ свободнѣе: мысленно начертивъ дальнѣшій планъ дѣйствій, онъ, безъ долгихъ отлагательствъ, рѣшился сейчасъ, сію минуту, бѣжать изъ ненавистнаго ему притона, и даже не вернувшись взять тулупъ и шапку, просто какъ былъ, въ одномъ кафтанѣ, съ непокрытою головою, блѣдный, взволнованный, поспѣшно зашагалъ по занесенной снѣгомъ тропинкѣ и, очутившись, наконецъ, на свободѣ, стремглавъ побѣжалъ впередъ и впередъ безъ оглядки.
XII.
На свадебномъ пиру.
Пока все вышеописанное происходило съ героями нашей повѣсти, въ Москвѣ совершилось неожиданное событіе: царская невѣста, боярышня Евфимія Всеволожская, въ назначенный день обрученія, облачаясь въ царскія одежды, вдругъ упала въ обморокъ.
Обстоятельство это, само по себѣ, можетъ быть, ничтожное, послужило, однако, поводомъ къ тому, что обморокъ объяснили припадкомъ падучей болѣзни и, бѣдную дѣвушку, стоявшую уже, какъ говорится, на краю счастья, вслѣдствіе предполагаемой умышленной утайки страшнаго недуга, немедленно сослали на жительство въ Тюмень.
Царь, успѣвшій привязаться въ своей невѣстѣ всей душой, сильно тосковалъ по ней, но неотлучно находившійся при немъ Морозовъ употреблялъ всѣ усилія, чтобы развлечь его и успокоить, и однажды, послѣ ужина, за чаркою сладкаго меда, незамѣтномъ образомъ упомянулъ нѣсколько словъ о красотѣ старшей дочери боярина Милославскаго, но упомянулъ такъ ловко, такъ хитро, такъ обдуманно, что въ этихъ нѣсколькихъ, какъ бы мимоходомъ сказанныхъ, словахъ оказалось много чего-то особенно интереснаго, поэтичнаго, заманчиваго...
Юный царь, уставивъ на боярина свои прекрасные, выразительные глаза, слушалъ его съ удовольствіемъ; Борисъ Ивановичъ, конечно, не могъ этого не замѣтить, но, какъ ловкій дипломатъ, счелъ за нужное на самомъ интересномъ мѣстѣ перевести рѣчь на другой предметъ.
Минутное оживленіе лица Алексѣя Михайловича снова исчезло; онъ всталъ, поклонился присутствующимъ и, молча, отправился въ молельню, гдѣ очередной священникъ давно уже ожидалъ его.
Тишайшій, съ самаго ранняго дѣтства, любилъ по вечерамъ удаляться въ этотъ священный уголокъ; тамъ, позабывъ о всѣхъ заботахъ и дѣлахъ житейскихъ, ему какъ-то особенно пріятно было молиться за всѣхъ дорогихъ и близкихъ сердцу, за излюбленную Россію, за самого себя. На этотъ разъ особенно тепла и горяча была его молитва; преклонивъ колѣни на низкую, обшитую ковромъ скамеечку (наклонной колодочки), юный царь казался всецѣло погруженнымъ въ серьезныя размышленія; наконецъ, чтеніе молитвъ окончилось, священникъ закрылъ книгу, тихо щелкнувъ серебряными скобками, благословилъ молящагося и вышелъ изъ молельни.
Съ этого достопамятнаго вечера Морозовъ ясно видѣлъ въ своемъ питомцѣ какую-то перемѣну, которая крайне ободряла его и радовала. Хитрый бояринъ сразу понялъ и догадался, что чуть было не выскользнувшее изъ рукъ счастье, дается снова и, конечно, уже на этотъ разъ рѣшилъ, во что бы то ни стало, уцѣпиться за него всѣми силами, и по прошествіи самаго непродолжительнаго времени нашелъ возможнымъ показать Алексѣю Михайловичу въ Успенскомъ соборѣ обѣихъ дочерей Милославскаго. Вспомнилъ Тишайшій про тотъ вечеръ, когда Борисъ Ивановичъ говорилъ о красотѣ боярышни Маріи Ильинишны, посмотрѣлъ на нее и... завѣтная мечта Морозова осуществилась.