II.
Недаромъ говорится: "гласъ народа -- гласъ Божій". Слухъ о войнѣ дѣйствительно подтвердился.
Вскорѣ послѣ того, какъ Архипъ мельникъ впервые привезъ въ Михайловское извѣстіе о войнѣ, все села узнало, что у насъ началась война съ нѣмцами, и чта раньше служившіе солдаты должны немедленно оставить свои занятія и дома, и на заработкахъ, чтобы идти защищать Отечество. Отецъ нашего маленькаго Миши тоже не замедлилъ получить расчетъ отъ хозяина и пріѣхалъ на самое короткое время домой, чтобы распорядиться своими дѣлами и попрощаться съ семьей. Извѣстіе о пропажѣ его не огорчило. Онъ не придалъ даже и значенія ему въ то время, когда приходилось заботиться о болѣе серьезныхъ дѣлахъ. Но, узнавъ, что въ числѣ похищенныхъ вещей пропало священное колечко, -- онъ какъ-то смутился. Что касается Марины, то она больше не плакала; первое ощущеніе ужаса при мысли о предстоящей разлукѣ съ мужемъ и о возможности, быть можетъ, никогда его не видѣть -- миновало. Теперь она сосредоточилась сама въ себѣ и положилась на волю Божію. Она старалась вѣрить, что Господь его сохранитъ, но только ходила задумчивая и словно пришибленная...
Миша тоже сдерживалъ себя, не давая воли слезамъ, но за то бабушка, съ утра до вечера, плакала навзрыдъ. Окружающимъ, несмотря на собственное тяжелое состояніе, приходилось употреблять громадныя усилія, чтобы хотя немного успокоить ее.
Помимо разлуки съ кормильцемъ-зятемъ, ее терзала мысль о пропавшемъ колечкѣ, которое она теперь надѣла бы ему на палецъ, и которое, какъ ей казалось, должно было непремѣнно сохранить его и отъ вражескихъ пуль, и отъ всякаго другого несчастія...
-- Нѣтъ у насъ теперь въ домѣ священнаго колечка, и ни въ чемъ не будетъ удачи, повторяла она безпрестанно.
Слова бабушки, точно ножомъ, рѣзали по сердцу Марины и Миши, и столь сильно ихъ смущали, что они даже не находили ей отвѣта.
Въ селѣ, между тѣмъ, шли сборы въ путь. Жившіе въ немъ запасные солдаты, которые призывались на войну, точно такъ же, какъ и Игнатій, спѣшили предъ выступленіемъ устроить домашнія дѣла. Затѣмъ, снявъ съ себя крестьянское платье, они замѣнили его прежними мундирами, а тѣ, у кого мундиры не сохранились, оставшись въ пиджакахъ, надѣли на голову прежнія форменныя фуражки. Затѣмъ въ назначенный день, помолившись въ родномъ храмѣ съ сердечнымъ умиленіемъ и принявъ благословеніе отъ священника, они выстроились въ ряды и двинулись въ путь. За плечами у каждаго изъ нихъ болталась котомка съ самыми необходимыми вещами да съ кое-какою провизіей, сунутой туда заботливой рукой родныхъ. Матери, жены, сестры, дѣти гурьбою слѣдовали за своими близкими и дорогими, когда послѣдніе отправились изъ родного села къ сборному пункту.
-- Ну, Марина и Миша, прощайте, не ходите дальше; все равно, вѣдь, разставаться надо, обратился Игнатій къ женѣ и сыну, когда вся густая толпа провожавшихъ, выйдя изъ села, очутилась у опушки лѣса, за которымъ дорога, ведущая въ уѣздный городъ, поднималась въ гору. Прощайте, уходите съ Богомъ, да бабку уговаривайте; убивается несчастная... Господь милостивъ, можетъ, и безъ колечка сохранитъ меня... А ты, Мишутка, помни, что я тебѣ наказывалъ: мать береги, около дому присматривай... Будь пока за меня хозяиномъ, скотинку не забудь, и на полѣ тоже, что въ силахъ,-- подсоби... Работника я нашелъ, но работникъ человѣкъ чужой, наемный... ему что? За нимъ еще присматривать надо.
Все это Игнатій говорилъ какъ-то отрывисто, несвязно... Говорилъ просто для того, чтобы что-нибудь сказать.-- Ему хотѣлось скорѣе положить конецъ тяжелымъ минутамъ разлуки съ семьею, такъ какъ, несмотря на бодрый духъ, съ которымъ онъ выступалъ на войну, несмотря на мысль о священномъ долгѣ идти на защиту дорогой Родины и послужить Царю вѣрой и правдой, разлука и неизвѣстность будущаго все-таки давали себя чувствовать.