-- Эй вы, дѣтки,-- обратилась она къ веселой компаніи,-- не шумите: пожалуй, еще грѣхомъ, боярыню разбудите!
-- Оставь, бабушка, не разбудятъ!-- замѣтила Ульяна,-- Боярская опочивальня далеко; ты вотъ лучше разскажи, какъ это сегодня ночью бѣда-то приключилась.
-- Ахъ, Ульяна, и не спрашивай! Такого страха набрались, что не приведи Господи!
-- Ну да какъ же, какъ, все это случилось?-- допытывалась Ульяна.
-- Какъ случилось? Легли мы это, значитъ, спать совершенно покойно; я только успѣла донести голову до подушки, да прикрыться одѣяломъ, какъ вдругъ слышу боярыня кличетъ изъ опочивальни: "отопри, Пахомовна, окошко, моченьки нѣтъ, жарко"!-- Я встала, открыла окошко, задернула занавѣсъ, снова побрела въ свою коморку и, забравшись на кровать, уснула скорехонько. Во снѣ, какъ теперь помню, все снилось мнѣ такое нехорошее, то сѣрый волкъ съ кошачьей головой, то птицы какія-то заморскія, то рыбы небывалыя... Всѣ-то они гонятся за мною, да кричатъ таково страшно, что я даже проснулась, присѣла на постели и начала творить молитву... смотрю, на дворѣ свѣтаетъ... кругомъ все спокойно... но крикъ продолжается... только тутъ я разобрала, что это кричатъ не звѣри и не птицы,-- а сама боярыня Анна Антоновна. Я со всѣхъ ногъ бросилась въ опочивальню: "что, молъ", говорю, "матушка-боярыня, случилось? Господь помилуй и спаси тебя, нашу сердечную"!... Боярыня, вмѣсто отвѣта, все кричать изволила, указывая на скомканное въ ногахъ кровати одѣяло, гдѣ сидѣла огромная летучая мышь; проклятая, знать, чрезъ окно влетѣла. Я сейчасъ же набросила на нее кацавейку, скрутила въ охапку, выкинула вонъ и, крѣпко на крѣпко затворивъ раму, снова подошла къ боярынѣ; а боярыня и кричать перестала, лежитъ, словно мертвая. Сбѣжалась прислуга, всѣ мы начали охать, да ахать; я принесла святой водицы, три раза съ уголька спрыснула -- она, сердечная, очнулась;-- "ну", говоритъ, "Пахомовна, не къ добру это".-- Я начала успокоивать, а она, наша голубушка, залилась горючими слезами и припомнила, что точно такой же случай былъ съ ея матерью въ тотъ годъ, когда умереть отцу: "вѣрно", говоритъ, "какое лихо приключится съ моимъ Василіемъ Петровичемъ, не даромъ онъ замѣшкался въ Москвѣ -- даже ночевать домой не воротился"! Я опять таки стала успокоивать, но ничто не помогло; цѣлую ночь провозились мы около нея, глазъ не смыкаючи,-- стонетъ, да и все тутъ. Приказали разбудить конюха, осѣдлать самаго лучшаго коня, какой ни на есть въ конюшнѣ, и стремглавъ летѣть въ Москву, освѣдомиться, все ли тамъ благополучно съ бояриномъ; сама знаешь, вѣдь они съ нимъ живутъ душа въ душу, словно голубки какіе.
-- Ну что же, послали?
-- Послали.
-- Да вѣдь скоро сказка сказывается, а не скоро дѣло дѣлается; еще когда-то посланный воротится!
-- Когда воротится? Да онъ уже давно воротился, пять верстъ туда, пять верстъ назадъ нашимъ скакунамъ ничего не значитъ.
-- И что же?