(Заря 1881 г.).
Значеніе провинціальной печати.
(Лѣтніе разговоры).
Когда не о чемъ говорить, то заводятъ рѣчь о погодѣ. Это въ особенности принято въ разговорахъ съ дамами. Если дама хорошенькая, то разговоръ о погодѣ можно сейчасъ-же перемѣнить на другую тему, какъ это весьма легко сдѣлалъ Иванъ Александровичъ Хлестаковъ, замѣтившій Марьѣ Антоновнѣ, что ея губки "лучше, нежели всякая погода". Впрочемъ, намъ теперь вполнѣ умѣстно говорить о погодѣ, такъ какъ въ Кіевѣ этотъ май мѣсяцъ по своей духотѣ дѣйствительно выдающійся мѣсяцъ. Въ такой жарѣ мы уже давно не маялись. Изъ метеорологическихъ наблюденій г. Клоссовскаго явствуетъ, что за цѣлый 49-лѣтній періодъ въ настоящемъ году мы переносимъ самую сильную жару. Что будетъ дальше -- лѣтомъ -- неизвѣстно, но теперь въ воздухѣ стоитъ такая "потная спираль", что просто нѣтъ силъ работать, писать, ни даже мыслить вслухъ. Нашъ-же "благоустроенный градъ" представляетъ еще такую массу прелестей, что въ немъ жаркая погода дѣлается еще чувствительнѣе, чѣмъ гдѣ-бы то ни было. Чего стоятъ одни только эти потоки всякой нечисти, струящіеся на улицу со дворовъ нашихъ домовладѣльцевъ, которыхъ не могутъ обуздать ни циркуляры, ни приговоры мировыхъ судей! А загорающійся тамъ и сямъ на улицахъ, площадяхъ и даже возлѣ церкви (за Конной) навозъ? Какое оригинальное явленіе въ центрѣ просвѣщенія!
Какъ только я коснулся нечистоты улицъ и заговорилъ о навозѣ, мнѣ сейчасъ-же пришелъ на память разговоръ съ однимъ изъ кіевскихъ обывателей -- "о значеніи провинціальной печати ". Не могу отказать себѣ въ удовольствіи, хотя отчасти., возстановить теперь эту бесѣду, которая будетъ небезъинтересна. и для читателя, какъ отраженіе существующихъ еще у насъ на сей предметъ взглядовъ. Съ кіевскимъ обывателемъ встрѣтился я случайно, въ вагонѣ, который долженъ былъ доставить меня изъ Кіева въ Бердичевъ. Мы сидѣли въ одномъ отдѣленіи, кажется, въ третьемъ (т. е. третьемъ отъ входа, а не въ томъ "третьемъ", что когда-то существовало). Обыватель купилъ двѣ мѣстныя газеты "Зарю" и "Кіевлянинъ", которыя онъ и почитывалъ поперемѣнно, комкая въ рукахъ то ту, то другую и выражая на своемъ, довольно заплывшемъ отъ жиру лицѣ, явные признаки негодованія, которое (негодованіе) по временамъ преобразовывалось даже въ высокомѣрное презрѣніе, при чемъ на томъ-же лицѣ появлялись и соотвѣтствующіе такой перемѣнѣ признаки. Наконецъ, обыватель швырнулъ на полъ обѣ газеты и произнесъ слово "дрянь". Эта дрянь была собственно пущена въ пространство, но можно было съ достаточною вѣроятностью допустить, что аѣторъ дряни предназначалъ таковую, или вообще для нашей печати, или собственно для такъ-называемой провинціальной печати, или для одной изъ брошенныхъ газетъ "въ особенности", а для другой -- "преимущественно".
Я задумался только надъ вопросами: почему дрянь? За что дрянь?
Вскорѣ у насъ завязался разговоръ, такъ какъ послѣ нѣкотораго молчанія, кіевскій обыватель съ жирнымъ лицомъ, поймавъ опять въ воздухѣ свою дрянь, пожелалъ отдать ее на мое сужденіе. По крайней мѣрѣ, я такъ заключилъ изъ его вѣжливаго обращенія ко мнѣ: -- "Ну, скажите сами, ну, развѣ эта провинціальная печать не дрянь, не мелюзга, не мелкота? и эта мелюзга, мелкота вдругъ -- о чемъ-же она смѣетъ разсуждать?-- О министрахъ!! Т. е., понимаете, о настоящихъ министрахъ, утвержденныхъ въ сей должности! Дерзаетъ этакая мелкота порицать или одобрять, да вообще имѣть сужденіе о дѣятельности того или иного министерства!-- Ну, ихъ-ли это дѣло?
Я возражалъ и началъ доказывать обывателю, что назначеніе печати именно и состоитъ въ томъ, чтобы поднимать и обсуждать вопросы, имѣющіе общественное и государственное значеніе. Да кому-же и обсуждать такіе вопросы, какъ не газетамъ? Я сталъ доказывать, что газета имѣетъ средства и способы прислушиваться къ мнѣнію интеллигентнаго большинства, собирать свѣдѣнія отовсюду, отмѣчать тѣ или другія слабыя стороны общественныхъ учрежденій, проявляющіяся въ жизни; что къ участію въ этой работѣ привлекаются большею частью люди съ извѣстными знаніями, съ научнымъ образованіемъ и даже спеціалисты по тѣмъ или инымъ вопросамъ, которые знаютъ хорошо то дѣло, о которомъ они толкуютъ.-- Такъ почему-же имъ и не обсуждать дѣятельности, хотя-бы "утвержденнаго въ сей должности министра"?-- Вѣдь министры-же, оттого только, что они министры, не дѣлаются богами, а остаются такими-же простыми смертными. Они также могутъ ошибаться и даже дѣлать глупости, ибо существовали-же примѣры удаленія министровъ отъ должностей по неспособности вести дѣло и друг. причинамъ. Изъ всѣхъ этихъ неоспоримыхъ истинъ, по моему мнѣнію, слѣдовалъ тотъ несомнѣнный выводъ, что и о дѣятельности министровъ наша печать всегда "можетъ смѣть свое сужденіе имѣть", высказывая оное, разумѣется, "въ почтительныхъ и допускаемыхъ цензурою формахъ и выраженіяхъ", и такимъ сужденіемъ нисколько не нарушается надлежащее уваженіе, соотвѣтствующее классу должности, занимаемой г. министромъ.
Но кіевскій обыватель, очевидно, пропитанный исключительнымъ поклоненіемъ одной лишь табели о рангахъ, все-таки не допускалъ возможности, чтобы "какіе-то газетчики" судили о министрахъ.
-- Да кому-же судить о нихъ, какъ не газетамъ и не газетчикамъ, и какимъ-же путемъ обнаруживаются часто вопіющія злоупотребленія, какъ не путемъ гласности, путемъ печати?