На одномъ изъ вечернихъ засѣданій у насъ Свиридовскій вопросъ былъ поконченъ, съ тѣмъ, чтобы къ нему болѣе не возвращаться.
Изъ множества мнѣній, высказанныхъ по этому поводу, занесу въ свой дневникъ мнѣніе одного знакомаго намъ юриста, Смекалкина. Онъ поставилъ слѣдующіе тезисы: Свиридовъ вовсе не обвинялся въ кражѣ, или воровствѣ, что по закону означаетъ тайное похищеніе, а въ совершенно особомъ преступленіи,-- растратѣ. Растрата,-- усиленная трата денегъ, все равно какъ распротоканалія, есть превосходная степень канальи. Кто тратятъ деньги, тотъ ихъ не бережетъ. Вотъ въ этомъ несбереженіи денегъ и обвинялся Свиридовъ, но оберегать банковыя деньги обязанъ былъ не одинъ Свиридовъ, а вся администрація кредита, которая, помимо того, должна была оберегать эти деньги отъ самого Свиридова. И такъ въ несбереженіи этихъ денегъ обвинять одного Свиридова противно справедливости. Осужденіемъ кассировъ растраты въ банкахъ не прекращаются, значитъ, нужны другія условія для справедливаго и цѣлесообразнаго суда.
Кто изъ насъ согласился съ мнѣніемъ Смекалкина, а кто подалъ голосъ противъ него, этой тайны нашего совѣщанія я выдать не могу, равно и того, какой приговоръ окончательно постановленъ нами по дѣлу Свиридова, пока онъ не войдетъ въ законную силу.
ПРІЕМНАЯ АДВОКАТА и Г. СПАСОВИЧЪ.
Я былъ настроенъ совсѣмъ не по весеннему: не радостной, не обновленной казалась мнѣ природа. "И вѣтеръ жалобный въ душѣ моей тоскливо по струнамъ горестнымъ наигрывалъ не разъ". Въ такомъ настроеніи извольте взяться за перо и направить свой умъ, чтобы какъ-нибудь развлечь читателя легкимъ чтеніемъ воскреснаго фельетона! И къ чему созданъ этотъ родъ литературы? "Неужли я изъ тѣхъ, которыхъ цѣль всей жизни -- смѣхъ?" -- имѣетъ полное право спросить себя всякій фельетонистъ.
Въ такомъ грустномъ настроеніи проснулся я въ день 27 марта. Это былъ сѣрый, туманный день, когда солнце неизвѣстно гдѣ прячется отъ міра, а съ неба валится какая-то дрянь. Въ такіе дни англичане въ особенности любятъ застрѣливаться или окунаться въ Темзу. Въ этотъ-же день и у насъ, въ Кіевѣ, новобранецъ 5-й саперной бригады Иванъ Кондратенко погрузился навѣки въ волнахъ Днѣпра, крикнувъ: "Прощай, Кіевъ! До свиданія!", а въ запискѣ, оставленной брату, объявилъ: "я боленъ всѣмъ сердцемъ и душою, но мнѣ нечто не можетъ спасти, какъ я самъ себя (ни докторъ, ничто). Прощай. Твой братъ Иванъ Кондратенко. Аминь".
Какъ трогательна эта драма по своей простотѣ!
Итакъ, я проснулся мрачнымъ. Въ пріемной комнатѣ на сей разъ, по счастію, не засталъ ни "поджигателей", ни "подложныхъ дѣлъ мастеровъ". Вошелъ одинъ кіевскій мѣщанинъ и робко назвалъ свою фамилію, прибавивъ: "по дѣлу". Я попросилъ его садиться и объяснить, въ чемъ дѣло. Откашлявшись, кіевскій мѣщанинъ началъ свою исповѣдь: -- Меня къ вашей милости прислали, потому какъ вы, говорятъ, сильны по разводной части.
Хорошее вступленіе! подумалъ я, оглядывая кліента. Это мужчина среднихъ лѣтъ, рябоватой наружности, съ рыжими курчавыми волосами и такою-же бородой. Типъ скорѣе великоросса,-- полу-купецъ, полу-мужикъ. Одѣтъ въ сюртучную пару, при часахъ и съ медаліономъ. Я заявилъ ему, что бракоразводныхъ дѣлъ не беру и поднялся съ мѣста,-- но кіевскій мѣщанинъ сталъ усиленно просить, во что-бы то ни стало выслушать его "сущность дѣла" и хотя совѣтъ какой подать. При этомъ онъ просилъ "не сумлѣваться" въ томъ, что онъ можетъ поблагодарить какъ слѣдуетъ; самое-же дѣло его настолько "выдающее", что даже и г. Спасовичъ не отказался-бы его взять на себя.
Нечего дѣлать,-- я рѣшился выслушать "сущность дѣла". Тогда кіевскій мѣщанинъ разстегнулъ сюртукъ и изъ толстаго бумажника вынулъ пачку писемъ, которыя предложилъ моему вниманію.