Обвинение в клевете
Господа судьи! Я должен выставить пред вами то взаимное принципиальное непонимание, которое существует между мной и моим противником. Не знаю, как это вышло, но только между нашими воззрениями на это дело образовалось такое же расстояние, как между теми временами, когда еще в миргородском поветовом суде судились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем за оскорбление словом "гусак" - и той эпохой, когда суд формальный был заменен судом совести, когда в России появились гласность, городское общественное самоуправление и прочие прогрессивные порядки, которых, должно быть, мы до сих пор не понимаем, потому что неудержимо возвращаемся к старому взгляду на вещи.
Действительно, посмотрите, как ставит это дело обвинитель? После легкой справки о думских интересах и о том, что жалобщики защищаются как общественные деятели, обвинитель, затем, весьма быстро понижает тон, переходит к личным счетам и к разбору взаимных несогласий между сторонами. Да и в самой жалобе чувствуется как бы добродушная досада, что такие хорошие люди между собой поссорились... И вот это-то именно миролюбие низводит все дело на степень мелкого, частного спора.
А между тем как только мы дотронемся до фактов дела, то открывается нечто, совершенно несообразное с такой идиллией. Оказывается, что Кедрин и его противники действительно столкнулись не как частные лица, а как служебные органы и того же общественного учреждения; что гласный Кедрин, по долгу присяги, указывал Думе на признаки служебного злоупотребления в миллионном городском подряде, но Дума в ответ на горячие доводы своего члена не сказала ни "да", ни "нет", - не опровергла заявителя и не оградила тех, кто мог быть заподозрен, т. е. не прибегла к судебной власти для разъяснения этого прискорбного и темного случая, пятнавшего всю ее коллективную деятельность, оставила всю эту загадку в неприкосновенном виде и предоставила противникам, буде они того пожелают, судиться в окружном суде... за обиду! И, конечно, все дело получило фальшивое направление
Но видано ли где-нибудь, чтобы общественный деятель, преследовавший только одно общественное злоупотребление, без всякого указания на лиц, его совершивших, судился впоследствии за окле-ветание тех людей, которые сами себя заподозрили в совершении этого злоупотребления?! И не ясно ли для вас, господа судьи, из подобного оборота настоящего дела, что нашей жизнью не усвоена еще самая азбука представительных порядков? Ведь здесь мы имеем частику самоуправления. Самоуправление может держаться лишь в том случае, если оно способно своими внутренними силами отбрасывать от себя все пороки, возможные в каждом человеческом деле. Поэтому оно неизбежно должно само критиковать себя. Для полной и откровенной критики дана гласность. Мало того, самые элементы и органы Думы названы "гласными", т.е. людьми, которые обязаны громко заявлять обо всем, что мешает делу идти, как следует. И вдруг, наша Дума, разношерстная, случайная по своему составу, поставленная в ближайшую связь с хитрым торгашеством, - наша Дума прежде всего усваивает совершенно неподходящую к ее природе презумпцию, будто она во всем своем составе непогрешима! Так, в заседании 16 июля 1895 года, чуть только гласный Кедрин заикнулся намекнуть на злоупотребление в бати-ньольском подряде, городской голова тотчас же остановил его следующими словами:
"Я просил бы вас не уклоняться к разным предположениям, которые могут быть оскорбительны и обидны для кого бы то ни было, а тем более для целого присутствия".
Я понимаю, что нельзя допускать в думских прениях личных оскорблений. Но не допускать указаний на злоупотребления... Как же это? Иное дело, например, вы, господин председатель: вы обязаны остановить защитника, позорящего непривлеченных к делу лиц. Но здесь, в суде, совсем другие отношения: вы управители, мы управляемые. А ведь там, в Думе, - самоуправление. Там все равны, все контролируют друг друга. И однако же воспрещается даже предполагать что-либо обидное для другого. Тогда какая же критика возможна? Небрежность, бездействие власти, растрата, взятки, подлоги исполнительных органов Думы - все это обидно. Значит, обо всем этом и говорить нельзя? Вот вам и самоуправление! И на поверку выходит, что и здесь водворяется та же бюрократия, то же отношение к равным, как к поданным, и под предлогом совершенно неуместной вежливости стесняется всякая свобода суждений о важнейших вопросах для городского дела.
Таким образом, в самом зачатке настоящего процесса кренится то недоразумение, что, во взаимных пререканиях по делам городского хозяйства, гласные Думы находятся в положении не частных, а должностных лиц. Поэтому заявление одного гласного Думы в ее открытом заседании о злоупотреблениях других гласных есть не обида, а законное и формальное обвинение, столь же авторитетное для маленького государства Думы, как обвинение прокурорское, заявляемое в суде, авторитетно для всего общества. Ни за тем, ни за другим из этих обвинений никогда и не предполагается узкой, личной цели, потому что первое из них всегда делается от имени интересов города, а второе - во имя всего государственного строя.
После этих необходимых разъяснений, посмотрим, как занимался Кедрин батиньольским делом.
Подряд "Батиньоля" на постройку Троицкого моста, от самого своего рождения, для многих казался подозрительным. Гласный Максимович открыто говорил в Думе, что деятельность первой мостовой комиссии можно сравнить только с "игрой в крапленые карты". Такой видный и почтенный человек, как покойный Кази отказался от председательствования во второй мостовой комиссии лишь потому, что никак не мог сломить непонятной для него вне-конкурсности батиньольского проекта. Первое же подозрение в продажной деятельности Думы по этому подряду заронил в Кедрина никто другой, как сам городской голова. В интимной беседе с Кедриным, у себя на даче, голова сказал ему, что общество "Батиньоль" умело заинтересовать некоторых из самых влиятельных лиц в мостовой комиссии, что город Петербург переплатил этому обществу не менее одного миллиона, но что он, голова, не будет в состоянии ничего сделать, кроме подачи отдельного мнения. Городской голова отказывается от такой беседы с Кедриным, и мы оставляем этот отказ на его совести. Однако же выбор между показаниями Кедрина и показаниями головы принадлежит вам. Быть может, взвесив дипломатическую роль головы в столь жгучем вопросе, вспомнив, что голова и гласному Дехтереву говорил, что "дело с "Батиньолем" предрешено", что Кедрин передавал свой разговор с головой свидетелю Багницкому задолго до возникновения настоящего процесса, что, наконец, голова действительно остался с меньшинстве по вопросу о сдаче моста Батиньолю, быть может, говорю я, вы и поверите Кедрину, как я ему верю.