Но дело не в том. Так или иначе, Кедрин горячо заинтересовался батиньольским порядком и занялся его изучением. При ближайшем внимании, оказалось вполне достаточно материалов для подозрений даже в самой, так сказать, преступной наружности этого дела. Прежде всего, этот подряд, как я уже сказал, был неправильно поставлен вне конкурса. Затем Кедрин увидел из документов Думы, что Батиньоль уже было уступил городу постройку моста за 5 миллионов 800 тысяч и еще обещал понизить эту плату, но, несмотря на это, соединенное присутствие платит Батиньолю за мост 5 миллионов 870 тысяч, т.е. на 70 тысяч больше против его собственной цены, без всякого объяснения причин. Эти причины и здесь не были выяснены. Городской голова старался мотивировать приплату 70 тысяч тем, что Батиньоль видел, насколько его проект понравился городу и потому возвысил цену. Но это вовсе не объяснение. Город не имел никакого права поддаваться безграничному шантажу со стороны Батиньоля. В делах Думы уже хранилось его обязательство, и город имел полнейшую возможность понудить Батиньоля к его исполнению. Эта надбавка, со всевозможных точек зрения, была неправильным действием соединенного присутствия. Наконец, сравнив проект Батиньоля с проектом Minor, Кедрин открыл нечто прямо поразительное. Оказалось, что Minor, дающий городскому мосту на четыре тысячи кубов более каменной кладки против Батиньоля, просит за мост почти ту же цену, как и Батиньоль. А четыре тысячи кубов каменной кладки, по цене, принятой комиссией, составляют разницу в строительных издержках между этими двумя проектами не более и не менее как 1 миллион 800 тысяч рублей! Итак, город переплачивает Батиньолю более полутора миллионов... Каким образом? За что? - Непостижимо.

Все эти необъяснимые льготы, выпавшие на долю батиньольского проекта, уже сами по себе составляли то, что мы называем внешними признаками преступления. Это то же самое, что труп с проломанным черепом. Когда мы видим такой человеческий труп, то, конечно, мы допускаем, что покойник, быть может, и сам расшибся, или что повреждения нанесены ему после смерти, но первое и самое естественное предположение все-таки - в пользу убийства. Поэтому хоронить подобный труп без вскрытия и расследования нельзя. Так и здесь. Каждый добросовестный представитель города обязан был возбудить сомнения Думы насчет законности столь подозрительного подряда: схоронить своих подозрений под спудом он не мог.

Итак, вы видите, насколько логично складывается искреннее убеждение Кедрина в нечистоте батиньольского дела. От "нечистоты дела" прямой переход к взятке. Конечно, взятка неуловима. Впрочем, прежде она жила среди нас довольно откровенно: во времена Гоголя на крыльце присутственных мест ежедневно оставались следы приношений, растерянных по неосторожности просителей. Но с тех пор взятку пристыдили, и она спряталась. Гранитное крыльцо нашей Думы стоит у всех на виду со своими голыми, чистыми ступенями. Но взятка и в нее проникла в усовершенствованной форме, не оставляющей никаких следов. Пятнадцать лет тому назад, в наше самое либеральное время, петербургская Дума была уличена в том, что ее расположение покупается промессами. Значит, почему же - и даже тем более - нельзя было предположить этого теперь? Притом, как нарочно, соединенное присутствие Думы, отдавшее постройку моста Батиньолю, заключало в себе значительный элемент стародумской партии, которую наш популярный писатель и в то же время гласный Думы, Н.А. Лейкин, охарактеризовал здесь тем, что "она плотно группировалась путем посула и раздачи платных мест в городском самоуправлении", т.е. группировалась тоже путем взятки, но такой патриархальной, что все к ней пригляделись и уже начали смешивать ее с обычаем. Вы знаете, как успешно боролся Кедрин с этими нравами... Далее, об отдельных лицах этого присутствия Кедрин собрал справки насчет их прежней неблаговидной деятельности. Хотя эти справки не имеют, по мнению суда, прямого отношения к делу и не вполне оформлены, но содержание их не отрицается моим противником, а неблаговидность указанных Кедриным деяний не подлежит никакому сомнению. Благодаря всему этому, подозрения Кедрина возросли. Он слышал вокруг себя намеки на взятку в мостовом деле и молву о ней. Наконец, свидетель Петровский прямо сообщил Кедрину, что поверенный Батиньоля, комиссионер Вахтер, нисколько не скрываясь, говорил ему, что за батиньольский проект придется заплатить большие суммы покровителям этого дела, и даже назвал инженера Смирнова, которому обещано 2 процента вознаграждения со стоимости подряда.

Здесь укоряли Кедрина в том, что он легкомысленно положился на слова Петровского - тем более что Петровский был своего рода конкурентом Батиньоля по путиловскому и брянскому проектам моста. Но ведь Кедрин не покровительствовал этим проектам, не проводил их в Думе и не дружил с господином Петровским. Для Кедрина важнее всего было то, что господин Петровский, занимающий очень видное положение в Петербурге, независимый по своему богатству, принятый во всех слоях общества, что такой человек, за своей личной ответственностью, сообщает ему такое определенное и в высшей степени важное сведение. Для Кедрина было необходимо только удостовериться: не отопрется ли господин Петровский от своих слов, если бы Кедрин официально как гласный сослался на него? И вы знаете, что господин Петровский изъявил готовность дать Кедрину собственноручное письмо в подтверждение сказанного. Чего же больше?..

Ведь далее господина Петровского Кедрину некуда было идти. Не допрашивать же ему Вахтера. А что Кедрин не был сообщником господина Петровского в каких бы то ни было замыслах против Батиньоля - это видно уже из того, что Кедрин счел необходимым заручиться письменным документом. Если бы они были друзьями, то в письме не было бы никакой надобности. И когда Кедрин брал в руки это письмо, то он сознавал себя законным представителем города, исполняющим свою прямую обязанность. Он брал его, как следователь или судья, по долгу службы, в видах разъяснения истины. И напрасно стараются здесь уменьшить значение этого доказательства. За господином Петровским, в глазах Кедрина, скрывалось целое предварительное следствие. Да оно так и было. Ведь вот вчера открылось, что разговор Вахтера с Петровским слышал и князь Тенишев - человек, еще гораздо более крупный в Петербурге, нежели господин Петровский. Значит, у Кедрина было полное основание поверить господину Петровскому.

Такова была цепь доводов, приведшая Кедрина к убеждению в существовании подкупа по делу о сдаче моста Батиньолю. В делах с косвенными уликами, а тем более в таком, скользящем между пальцами обвинении, как взяточничество, трудно встретить программу преследования, более скрепленную внутренней логикой, чем те доводы, соображения и факты, которые сгруппировал Кедрин. Конечно, это была только программа. Но ведь и Кедрин - не правительственный прокурор, вооруженный обысками и тюрьмой, а только гласный Думы, у которого, кроме горячей ретивости к общественному делу, никакого другого авторитета не было. И неужели эту сложную и внимательную критическую работу Кедрина по исследованию батиньольского подряда возможно, хотя бы в отдаленнейшем смысле, сравнивать с работой клеветника?! Нет! Общество само себя обокрадет, если будет держаться подобной точки зрения...

Теперь посмотрим, как Кедрин обращается со своим обвинительным материалом?

Несмотря на свою репутацию увлекающегося человека, Кедрин поступал в деле Батиньоля очень сдержанно. Он еще помнит упреки за то, что он пересолил в деле Пухерта. Но ведь тогда увлекся не один Кедрин, увлеклись и прокурор, и следователь; Пухерт даже в тюрьме посидел, и, все-таки, дело окончилось "отсутствием состава преступления". Поэтому в деле Батиньоля Кедрин ограничился только ближайшими целями городского общественного управления, т.е. хозяйственными; он решил во что бы то ни стало вырвать подряд у Батиньоля и тем спасти город от миллионного убытка. С этой целью партия Кедрина подала в Думу требование об отобрании постройки моста от Батиньоля, вопреки состоявшемуся постановлению соединенного присутствия, т.е. об отмене этого постановления. Соображения же и доказательства насчет взятки Кедрин держал про запас, на случай, если бы защитники Батиньоля слишком укрепились в своей позиции.

И вот, противники по этому знаменитому подряду начали сражаться в думском заседании 13 июля 1895 года. Заседание это затянулось до позднего времени. Соединенное присутствие защищалось такими юридическими доводами и так упорно отстаивало бесповоротность своего решения, что дело еще находилось в опасности. Но Кедрин, во все это заседание, ни одним словом не заикнулся о взятке, хотя письмо Петровского уже хрустело у него в кармане. Только в самый последний момент прений Кедрин, по-видимому, решился сделать смелый шаг в следующем субботнем заседании Думы. Он заявил, что представит в субботу "новые доказательства, которые могут осветить дело с новой стороны". Эти слова произвели сенсацию. Поднялся неистовый крик. Среди этого крика Кедрин сказал сидевшему рядом гласному Александрову, что новые данные, о которых он намерен говорить, состоят в подкупе соединенного присутствия обществом "Батиньоль". Гласный Александров пессимистически ответил Кедрину: "Бросьте это дело!" В это время гласный Христиан Христианович Крюгер, заметив разговаривающих, подошел к ним, чтобы узнать, о чем они толкуют, и когда узнал, то посоветовал Кедрину: "Заявите, заявите, а я вас поддержу..." Тогда только, посмотрев на Крюгера, Кедрин призадумался... Да так и в следующем заседании не сделал своего заявления.

Теперь спрашивается: как следует нам квалифицировать этот разговор Кедрина с Александровым? Гласный Лермонтов прекрасно определил его значение в следующих словах: "Что говорит один гласный другому конфиденциально, то не может быть предметом публичного обсуждения. Иначе в наших беседах нужна будет такая осторожность, как будто в Думе присутствует сыскная полиция". Это совершенно справедливо. Прибавлю от себя, что это был разговор по службе, - все равно, как если бы один следователь сообщил другому о своем намерении привлечь кого-нибудь в качестве обвиняемого. Но частный обвинитель считает этот разговор именно началом клеветы и делает от него громадный скачок прямо к 10 августа, на месяц вперед, когда беседа Кедрина с Александровым о подкупе появилась в "Биржевых ведомостях". Таким образом получается впечатление, будто Кедрин не только первый заговорил о подкупе в интимной беседе с товарищем, но и первый огласил свое мнение о взятке в печати. Но это - военная хитрость нашего противника, которую мы сейчас разрушим. Дело происходило как раз наоборот. В следующем заседании Думы, через три дня после своего разговора, Кедрин ни слова не сказал о подкупе; но зато Христиан Христианович Крюгер, при самом открытии заседания, в присутствии стенографов и репортеров, обратился к Кедрину с публичным запросом насчет этого разговора, и, таким образом, несомненно, первый огласил и пустил в печать то позорящее для него обстоятельство, на которое он теперь жалуется. Он первый пропечатал о подкупе в Думе. И так как клевета в печати состоит из двух неразрывных элементов, во-первых, из позорящего вымысла, а во-вторых, из его распространения в печати, то мы имеем в настоящем деле тот небывалый случай, когда одну половину преступления совершает подсудимый, а другую - сам потерпевший.