В заседании 16 июля, о котором мы сейчас говорили, партия Кедрина одержала полную победу: отдача Троицкого моста Батиньолю была кассирована со всеми последствиями. Город был избавлен от полуторамиллионного убытка. Победа отрадная. И если кто-нибудь найдет эту цифру сбережения преувеличенной, то мы можем представить суду другую цифру, уже бесспорную: вчера здесь было доложено, что Батиньоль, вместо 5 миллионов 870 тысяч, предложенных к уплате ему соединенным присутствием, теперь согласился построить мост за 5 миллионов 500 тысяч. Вот вам 370 тысяч, отвоеванных Кедриным - не себе в карман, а в карман городу. Что ж! И это недурно. За это можно и пострадать.

Итак, партия Батиньоля понесла поражение. К тому же разговор о подкупе, опубликованный господином Крюгером, не переставал волновать публику. Все допытывались у Кедрина, кто подкуплен, чем это доказано и т.д. Нигде ему не давали прохода. Газеты постоянно возвращались к этим вопросам - и, наконец, репортер "Биржевых ведомостей" господин Багницкий добился интервью с Кедриным и снял с него допрос. Помещение этого интервью в газете считают вторым моментом клеветы со стороны Кедрина. Но я никак не могу догадаться, в чем тут клевета? Быть может, эта беседа Кедрина с репортером была невоздержна с точки зрения строгой служебной корректности; быть может, она многим не понравилась ввиду нашей непривычки к широкой гласности в общественных вопросах; все это может быть. Мало того, в этой беседе можно видеть признаки диффамации. Но ведь здесь ни о бестактности Кедрина, ни о диффамации мы не говорим. Мы говорим только о клевете, а клевета есть прежде всего ложь. Но где же вы видите ложь в этой газетной заметке? В ней сказано, что Кедрин действительно разговаривал с Александровым о подкупе; что у Кедрина есть письмо о раздаче взяток; что ему даже называли лицо, получившее взятку. Но разве все это вымышленно? Все это. от начала до конца, справедливо; все это подтверждено предварительным следствием.

Но когда эта заметка Появилась, тогда-то 23 гласных и подали жалобу на Кедрина, несмотря на то, что все содержание интервью было уже известно и Думе, и публике после отчета о заседании 16 июля. Заметка "Биржевых ведомостей" не внесла в этот разговор ничего нового. И эта жалоба 23 гласных замечательна тем, что ранее, чем Кедрин кого-либо из жалобщиков назвал взяточником, все они вместе уже называют его клеветником. Они произносят против Кедрина и первое ругательство, и первую клевету. И я не знаю, какое из этих двух обвинений позорнее, ибо взяточник имеет перед судом, по крайней мере, то смягчающее вину обстоятельство, что он действовал по преданию, под влиянием окружающей среды, а клеветник, кроме своей природной низости, ничего не может предложить вниманию суда.

Кедрин встретил эту жалобу в газетах ранее, чем увидел ее в Думе. Он вскипел и в тот же день, 24 августа, произнес в Думе речь, полную резких оскорблений для обвинителей. Кедрин этого нисколько не отрицает, но он утверждает, что и в этой речи никакой клеветы не содержится. И если мы ее спокойно обсудим, то должны будем с этим согласиться.

Намерения оратора, несмотря на его разгоряченное состояние, совершенно ясны. В речи Кедрина видны три мотива: негодование на жалобщиков за то, что они называют его клеветником; недоумение, почему именно эти 23 гласных из всего состава Думы отозвались на его разговор о подкупе, и, наконец, требование, чтобы дело о подкупе было немедленно передано в руки судебной власти. К этому конечному результату клонится все предыдущее. В начале речи Кедрин спрашивает, почему на слово "подкуп" отозвались именно эти люди, и делает совершенно логическое предположение, что. вероятно, он им попал в самое сердце, потому что остальные 87 гласных молчат. Это - не клевета, а естественный вывод, который бы пришел в голову каждому. Далее он заявляет, что среди обвинителей 21 человек был дважды забаллотирован. И это не клевета, а только неприятное напоминание - грустная, но достоверная справка. Затем идет фраза, которая составляет драгоценнейшее оружие в руках моего противника: "Клеймо взяточничества на вас наложено, и вы ничем его не сотрете, потому что население вас оценило". Эти три строчки составляют вершину обвинения. Ссылаясь на них. обвинитель чувствует себя настолько удовлетворенным, как будто бы обвинительный приговор был уже у него в портфеле. Однако же, по совести говоря, эта фраза опять-таки не заключает в себе клеветы. Прежде всего, она уж никоим образом не относится к делу Батиньоля, из-за которого только противники наши и подали в Думу жалобу на Кедрина. Это ясно из того, что здесь говорится о клейме взяточничества, уже наложенном населением, а население Петербурга еще ни разу не баллотировало противников Кедрина после дела Батиньоля. Значит, здесь подразумевается прежняя деятельность стародумцев, до их столкновения с Кедриным по батиньольскому подряду. Словом, Кедрин назвал в этом случае "взяточничеством" посулы и раздачу платных мест, практиковавшиеся между всеми стародумцами. Это обвинение Кедрина подтверждено свидетелем Лейкиным, да и сами обвинители наши его не отрицают. Значит, это правда, и только самое слово будто слишком сильно для подобных фактов. Но это кажется лишь потому, что продажные выборы вкоренились в думской жизни, вошли в обычай. Нам возражали: да, места раздавались, но жалованье было такое незначительное, что из-за него никто бы не стал кривить душой. Но здесь вовсе не в том дело. Дело в том, что самым избирательным голосом немыслимо торговать ни под каким видом; ни за самую малую цену. Его нужно подавать только по убеждению совести. И кто этого не соблюдает, тот принимает подарки по службе, т.е. берет взятки. По Уложению о наказаниях тут все признаки преступления налицо. И если вместо слов "клеймо взяточничества" вы поставите "клеймо посула и раздачи платных мест", что разумел Кедрин, то и в этой опаснейшей фразе не окажется ровно никакой клеветы. Что же касается виновности кого-либо из 23 по делу Батиньоля, то Кедрин не только никого из 23 не обвинял во взятке, но прямо заявил, что до исследования дела судебной властью он даже не считает виновным то лицо, которое ему назвали другие, ибо только после решения судебного места виновник может обнаружиться. Поэтому Кедрин приглашал Думу обратиться к суду. И это называется клеветой!

Могут сказать, что без указания Кедриным лица, подозреваемого во взятке, Дума не могла обратиться к прокурору. Но это лишь мнение головы, а Дума вовсе не обсуждала жалобы 23-х. Были, однако же, и другие способы добиться откровенности от Кедрина. Он сказал, что покажет письмо только прокурору, по инициативе Думы, и он не такой человек, который бы отказался от своего слова. Городской голова мог, вместе с Кедриным, съездить к прокурору и там, в его кабинете, Кедрин, конечно бы, все высказал. Все вместе они обсудили бы доводы и доказательства, и, по крайней мере, голова и Кедрин добились бы дознания. Наконец, какие бы юридические затруднения ни существовали для того, чтобы заставить Кедрина разговориться, все-таки невозможно, ради удовлетворения любопытства, обвинять его в клевете, т.е. в том, чего он не делал.

Еще упрекают Кедрина в том, что он, скрывая подозрительное лицо, названное ему Петровским, играл в мистификацию и напрасно позорил остальных. Я думаю, что Кедрин не имел никакого права поступать иначе. В самом деле, он знал, что Вахтер назвал Петровскому Смирнова как главного, но тот же Вахтер, не называя лиц, говорил, что у него были разные сотрудники. Сам городской голова держался того мнения, что тут были многие. По какому же праву Кедрин мог опозорить одного господина Смирнова? Что бы из этого вышло? Имя господина Смирнова попало бы в стенографический отчет о заседании Думы, а дальше?.. Ведь Дума не уполномочена допрашивать господина Петровского. И мог ли Кедрин ограничивать пределы будущего процесса одной личностью господина Смирнова? А что, как Вахтер бы разговорился?.. Ведь Кедрин - не государственное правосудие.

Затем - это непонятное количество жалобщиков! Что делать с ними Кедрину? Откуда эта присущая всем им способность читать в чужой душе и знать чужие тайны? Почему они ручаются не только за себя, но и за других? Между ними есть добрые люди, всегда готовые расписываться за добросовестность своих знакомых. Когда они, вместе с прочими, обозвали Кедрина клеветником и, благодаря своей непрошеной обидчивости, выступили преследовать его, то они поставили Кедрина в безвыходное положение. Ну, что, в самом деле, мог он сделать? Как и кого мог он выгородить? Например, в ряду обвинителей находится господин Брейтфус, которого бы Кедрин желал отделить от прочих. Как же это сделать, когда сам Кедрин не знает, зачем господин Брейтфус, не имеющий ни малейшего отношения к делу Батиньоля, записался в обвинители? И потом, если бы Кедрин его вычеркнул, то сейчас все остальные сказали бы: а мы-то чем хуже? И чем большее число лиц вычеркивал бы Кедрин, тем напряженнее делалось бы озлобление остальных: "Значит уж мы - несомненные виновники?!" А Кедрин никого из них не обвинял... И так пришлось бы выпустить всех до единого. На это Кедрин не имеет никакого нравственного права.

После всего сказанного, я недоумеваю, ради чего была подана настоящая жалоба? Разве обвинители могли надеяться, что они докажут этим путем свою правоту? Ведь судят не их, а Кедрина... Или они рассчитывали, что, под угрозой суда, Кедрин извинится; возьмет свое подозрение назад? Но, во-первых, и это не помогло бы, потому что Кедрин - не суд, и снятие им подозрения еще ничего не доказывает, а во-вторых, никакие угрозы, ни даже самое наказание не отнимут у Кедрина убеждения, что батиньольское дело нечисто. Или же, наконец жалобщики впали в заблуждение, будто суд над Кедриным равносилен суду над ними? Но каждый юрист мог рассеять их непонимание. Дело в том, что процессы о клевете принадлежат к весьма неверным способам восстановления чести. Закон, правда, предлагает, кому угодно, этот способ ограждения своего имени, как он предоставляет, например, требовать денежные вознаграждения за личную обиду; но все-таки обвинения в клевете редко приводят к чему-нибудь ясному. Происходит это вследствие того, что само государство не вмешивается в преследование лиц, обвиняемых в клевете. Поэтому и судебная власть в процессах частного обвинения остается совершенно пассивной; она сама ровно ничего не ищет; она ограничивается тем, что представляют стороны; она вполне равнодушно относится к свидетелям, нисколько не интересуясь противоречиями и недомолвками в их показаниях. Поэтому, например, главные свидетели по настоящему делу господа Петровский и Вахтер показывали на предварительном следствии, как им вздумалось. Господин Петровский весьма прозрачно забывал факты, которых он никак не мог забыть; господин Вахтер бесцеремонно отказался назвать лиц, которым он платил; у господина Кедрина даже не потребовали к делу важнейшей улики, т.е. письма господина Петровского, потому что Кедрин не хотел его показывать. Но разве бы все что было возможно, если бы дело велось так, как того требовал Кедрин в Думе, т.е. прокурорской властью? Понятно, что тогда и Петровский и Вахтер очутились бы в совсем ином положении, чем теперь. Теперь господину Петровскому нет никакого смысла являться, так сказать, невольным доносчиком на лиц, не привлекаемых к суду. Ведь и в самом деле: теперь, пожалуй, свалят всю вину на него и переложат на него обузу судиться с теми же 23-мя, или хотя бы с одним из них! Точно также и Вахтер чувствует себя неуязвимым: не хочу называть, кому платил - и кончено. А ведь, будь это прокурорское расследование, так и господина Вахтера заставили бы назвать решительно всех его сотрудников, перечислить все его издержки, да еще бы, не выпуская его из камеры, внезапно, по телефону, вызвали названных лиц и проверили каждую статью его расходов. И Бог весть еще, что бы из этого вышло!..

Но некоторые могут подумать, что, если бы обвинение Кедрина против Думы было солидное, то прокурорский надзор, по своей инициативе, вмешался бы в это следствие. А почем мы знаем, что прокурорский надзор не вмешается? Ведь время далеко еще не потеряно... Прокурорский надзор весьма основательно может рассуждать так: "пускай они сперва погрызутся в частном споре, а я со стороны посмотрю, есть ли тут такие настоящие улики, с которыми можно бы было, наконец, "атаковать Думу после прежнего неудачного приступа"?" Впрочем, вероятно, и теперь прокуратура отчаивается... Но разве это опять-таки доказывает, что Кедрин виноват? Я уверен, что обвинители государственные, глядя на Кедрина, видят в нем своего убежденного собрата, проигравшего честную битву, - одну из тех, какие случалось и им проигрывать, когда они верили в свое обвинение.