Защита Бразоля
Господа судьи! Господа сословные представители!
Боюсь, что у вас, при наилучших намерениях, уже установилась в сердце формальная безнадежность по отношению к Бразолю... Я как бы слышу: "Говори там себе, что хочешь, а от закона уйти нельзя!" Прошу вас хоть на время освободиться от такого настроения! Вы знаете римское изречение: "Не все, что дозволено, - честно". Этот афоризм имеет гораздо более интересную изнанку: "не все, что запрещено, - бесчестно", ибо в каждом обвинении приходится отдельно обсуждать, представлялось ли в данном случае, для этого человека, с точки зрения его собственных интересов, запрещенное - бесчестным? И если при такой постановке вопроса, Бразоль откроет перед вами свою душу, свои чистые намерения, то вы придете ему на помощь!
Бразоль принадлежит к обширному и очень известному в Малороссии дворянскому роду. Все Бразоли издавна составили себе репутацию людей добрых, сердечных, порядочных. В этом отношении Иван Никонович Бразоль ни в чем не разошелся с основными чертами своих родичей. И теперь, по выслушании этого дела, все скажут о нем: человек, быть может, простоватый и слишком уступчивый, а все-таки - сам по себе хороший человек, неспособный сознательно пожелать кому-нибудь зла или сделать его. И вот, если этот основной тезис моей защиты не возбудит у вас недоверия ни на минуту и до конца, то я не отчаиваюсь за Бразоля.
В Екатеринославском банке Бразоль работал целых 25 лет. Роковым образом крах банка совпал с его юбилеем... Но это вовсе не значит, что юбилейный год сорвал, наконец, маску с этого лицемера, которому так долго и так напрасно верили. Напротив, Бра-золь может доказать, что он заслужил это доверие. В течение первых пятнадцати лет его деятельность в банке не дает никаких поводов к судебному преследованию. Этот период и характеризует, собственно, Бразоля таким, каков он есть сам по себе, каким его Бог создал. Во все эти годы он был свободен, он действовал так, как ему повелевали его собственный разум, совесть и воля.
Но с 1891 г. на Бразоля налетел вихрь посторонних влияний, с которыми он решительно не в силах был совладать. Человек скромный, весьма склонный признавать над собой чужое превосходство, Бразоль только широко раскрыл глаза перед тем, что неожиданно стало твориться в заведуемом им банке. Он недоумевал. Внутренно его коробило от всех этих новшеств, но перечить он стеснялся, полагаясь на чужой талант, на чужие широкие затеи, которым - как знать! - быть может, суждено было увенчаться большим финансовым успехом.
Председателем правления был избран Любарский-Письменный. Этот человек представлялся Бразолю денежной силой громадной и незыблемой, как Лондонский банк. Впрочем, Любарский взглянул на Екатеринославский банк, как на второстепенную отрасль своих обширных операций. Он остался жить в Харькове, повелевал издалека и посадил в правление Екатеринославского банка, в качестве своего alter ego[Второе я (лат.)], - некоего Макарова. Не берусь объяснить, каким образом такой низкопробный авантюрист, как Макаров, вкрался в безграничное доверие такого барина, как Любарский, и получил над ним какую-то волшебную силу... Но факт налицо! Макаров в Екатеринославле сделался воплощением распоряжений и желаний самого Любарского. Каково же было Бразолю отныне директорствовать и сидеть бок о бок с этим всемогущим Макаровым? Он был совершенно сбит с толку и потерял всякую возможность критики.
Наступила эпоха нарушений устава, неправильностей, подлогов и проч., о чем уже подробно и прекрасно говорил мой товарищ. Фактическая сторона защиты Бразоля в этом отношении исчерпана.
Наружная сторона приписываемых Бразолю деяний описана в обвинительном акте, как будто и верно. И однако жр; если бь: мы вообразили себе 16 преступлений Бразоля в виде отдельных фигур, то я бы сказал, что все эти фигуры до единой - не живые лица, а куклы. Действительно: за чертой 1891 г., мы вдруг наблюдаем, что по книгам, по текущим счетам, по вексельным и другим операциям, по балансам и отчетам личность Бразоля изменяется до полной неузнаваемости. Кажется, Бог весть, чем стал заниматься этот человек. Бог весть, во что он превратился! Но, по счастью, все это произошло только на бумаге, все это - лишь обман зрения. На самом же деле, Иван Никонович остался точнехонько таким, каким был от рождения. Книги и отчеты, действительно, испортились, но сам Бразоль не переменился.
Через всю свою довольно продолжительную службу в банке Бразоль прошел как существо по природе честное. Были правда, и до 1891 г. некоторые формальные отступления от устава, совершавшиеся, конечно, не по идее Бразоля, потому что он вовсе не финансист, но все эти погрешности были сглажены Майданским, богатым и смышленным членом правления, и дела банка снова пришли к такой норме, что за этот период прокуратура не может сформулировать никакого обвинения. С появлением же Письменного и Макарова все прошлое идет насмарку. Начинается спекуляция и отчаянная игра на бирже. Причем тут Бразоль?