Перед Бразолем появляются люди сильные деньгами, авторитетом, волей и характером. Они говорят: "Да что вы тут лапти плетете! Разве так можно сделать что-нибудь путное? Вот что и вот что нужно..."
И началось...
Все дальнейшее вы знаете.
Посмотрите же, что такое совершил Бразоль?
Ведь без злого умысла нет преступления. Итак, был ли злой умысел со стороны Бразоля во всем, что творилось после вступления в банк Любарского и Макарова? Легче легкого доказать с полнейшей добросовестностью: нет, не было.
Правду истинную выложил Бразоль перед судебным следователем, когда он говорил: "Игра на бирже велась против моего желания! Мне трудно было бороться с Макаровым, и когда он мне доказывал, что все делает с ведома Любарского, то я ему отвечал: делайте, как хотите; я свое мнение высказал. Фиктивный счет колонистов я считал помойной ямой, куда Макаров сваливал все, что ему было нужно. Я вел отдельную книжку о всевозможных векселях, учитываемых Макаровым для того, чтобы иметь возможность ткнуть ее в нос Макарову во всякое время и напомнить ему те гадости, которые он творил..."
Все эти объяснения - не увертки преступника, а крик сердца действительно честного человека, попавшего во власть разнузданного и крепкого своей протекцией авантюриста. Возможно ли после этих правдивых слов говорить о солидарности Бразоля с Макаровым, об их дружеских совещаниях в кабинете и характеризовать их отношения казенным термином "предварительного соглашения"?! Да ведь Бразоль тут виден весь как бессильный враг Макарова. Он вел свою книжку... Для кого? Для чего? - Неужели, как документ "предварительного соглашения"?! Уж это - ни в каком случае. Единственно возможное объяснение: он вел ее для самооправдания. Но перед кем? Перед Страшным судом? Перед своею совестью? Это неизвестно... И однако же ясно, что это были заметки не сообщника, а противника, таившего в своем кармане угрозу против Макарова на случай, если бы кто-нибудь стал когда-нибудь приписывать самому Бразолю то, что делал один Макаров. Какая нелепая самозащита! А вот. подите же: она в высшей степени трогательна. Она детски проста. Она лучше всяких свидетелей убеждает нас в том, что Бразоль внутренно ненавидел политику Макарова и уступал ей лишь потому, что она была выше его собственного таланта, выше его личной воли. Он очутился в безвыходном положении...
Действительно, что мог сделать Бразоль?
Мы превосходно знаем ответ, созданный мудростью законоведов. Эта мудрость повторяет всем директорам и членам правлений банков один и тот же абстрактный ответ: "Если вам предлагают нарушить устав, отказывайте и протестуйте. А если вы согласитесь, то будете наказаны, как преступник".
Рассуждая академически, это наставление, пожалуй, и верно. Зато в применении к жизни, оно сплошь и рядом может оказаться совершенно непригодным, пагубным, жестоким. Придерживаясь подобного взгляда, можно исказить до явной несправедливости личность, волю и деяния судимого человека.