И это подтверждается на Бразоле.
В смиренном Бразоле природа начертала с особенной ясностью свою нравственную аксиому, разделяемую, впрочем, и юристами: "каждый отвечает только за себя". Быть может, Бразоль держался за нее слишком узко, но против строгости к себе, к своим собственным нравственным побуждениям он никогда не погрешал.
Поэтому-то Бразоль, с полным убеждением, относит всю биржевую игру, против которой он всячески восставал, - не к своей ответственности, а к вине Макарова.
Заведенная Макаровым в банке биржевая игра тревожила Бразоля. Он возражал Макарову, спорил с ним, ездил жаловаться на него в Харьков Любарскому - ничто не помогало. Вероятно, ему дали понять, что он не знает, как следует зарабатывать деньги... Он уступил очень модному в то время авторитету - голосу Харькова, финансовой столицы юга, - и принялся за весьма странное занятие: следить за внешней правильностью отчетов и книг. Вы называете это подлогами, обманом акционеров и публики. Но представьте себе, что Бразолю ни на минуту не приходило это в голову! Ему внушили, что, напротив, совершается нечто, хотя и противо-уставное, но в высшей степени выгодное для акционеров в будущем. И Бразоль дошел до совершенно дикого взгляда, что разглашать этого финансового секрета нельзя. Как это ни удивительно, но Бразоль вполне искренно высказал эту мысль бывшему члену правления Майданскому, даже сослался на 47 параграф устава, обязывающий служащих в банке хранить тайну его дел... Слыхали ли вы когда-нибудь ранее такое мудреное толкование закона от директора банка! Выходит, что в некоторых чрезвычайных случаях банк, по уставу, даже как бы обязан прибегать к подлогам... Вот что получается в результате, когда закон сталкивается в жизни с таким редкостным чудаком, как Иван Никонович Бразоль. И что же мы видим? Действительно, Бразоль работает неустанно, следит зорко за книгами и отчетами, дабы они по-прежнему были в порядке, тщательно применяет прежнюю правильную бухгалтерию к совершенно неправильным действиям и, скрепя сердце, с недоумением ждет, выйдет ли из этого, наконец, то обещанное благо для акционеров, которое ему сулили... Проигрыш увеличивается, но совесть Бразоля спокойна: "Во всем этом я неповинен. Другие это затеяли, другие и ответят". И вдруг - катастрофа. Макаров неожиданно скрылся... В банк явился городовой... Бразоль похолодел от головы до ног. Описывая этот ужасный момент, Бразоль сказал мне: "Только в эту минуту я сообразил: "так тебе, дураку, и надо"!" - Как видите, Бразоль назвал себя дураком, но ему никогда и не воображалось, что он был преступником.
Да и в самом деле, нельзя же серьезно говорить о том, будто Бразоль был способен согласиться на явно преступную деятельность, ради жалованья директора, или "из боязни лишиться места". Эта последняя фраза, очевидно, попала в протокол первого допроса, вследствие автоматического поддакивания Бразолем на те предположения, которые высказывал сам судебный следователь. Бразоль стоял перед следователем на этом допросе совсем больной, подавленный, ошеломленный. Тогда он еще сам себе не дал отчета во всем случившемся. И мы видим теперь из всех обстоятельств дела, что боязнь лишиться места со стороны Бразоля была бы в данном случае просто недопустима. Напротив, репутация Бразоля стояла в екатеринославском обществе так высоко, что Любарский, от которого все зависело, должен был держаться за него обеими руками, вкрадываться в его доверие и, затем, до самой последней минуты успокаивать его обаянием своего финансового престижа, дабы он не тревожился и только не снимал с банка своего флага. И если бы Бразоль имел в крови хоть каплю хищнических инстинктов, он сумел бы очень и очень выгодно продать этим пришлым реформаторам банка свою незыблемую репутацию, заработанную долгими трудами.
Но он об этом не думал, как не думал, конечно, и о том, что жалованье директора выдается ему будто бы только за подлоги, а не за что-либо иное. Я уже разъяснил его своеобразные взгляды на отчетность. Бразоль, по совести, считал, что за исход операций, неверно проводимых по бумагам, он ни в каком случае не будет в ответе, потому что он их не желал и не он их выдумал. И вы имеете в деле превосходное указание на действительного виновника: этот виновник бежал, а ослепленный и потому бесстрашный Бразоль остался, чтобы дать ответ перед правосудием. Вообще, можно ли говорить о корысти к жалованью со стороны человека, с усердием прослужившего в учреждении 15 лет, достигшего при появлении Любарского 60-летнего возраста, имевшего уже в сущности право на пенсию... Несмотря на свои почтенные годы, Бразоль, однако, не переставал работать, он хлопотал, занимался перепиской, отсиживал все служебные часы, ездил в Харьков за разъяснениями, беспокоился всевозможными вопросами... Словом, он оставался в банке, потому что к своей службе привык, полюбил ее.
И неужели он - преступник?
Но вот еще одно очень важное соображение.
Все мы имеем громадное и в то же время несправедливое преимущество над подсудимыми. Мы смотрим на вещи, имея перед собою уже открытую "книгу судеб", которая для них оставалась в тайне. Мы знаем превосходно, что крах банка наступил. А они, когда им приходилось действовать, этого и во сне не видели. Не лиши себя жизни Алчевский, помоги ему вовремя министр финансов, - екатеринославской катастрофы не случилось бы. Теперь-то легко давать наставление каждому, как бы следовало ему поступать, а тогда?!.
Конечно, Бразоль бы не судился, если бы при первом же нарушении устава ушел. И вот я прошу вас подумать: а что бы произошло, если бы Бразоль ушел?