Самое трудное время для суда - это время, когда все незыблемое зыблется.
В сентябре я защищал перед Судебной палатой важного политического преступника, главу большого и сложного процесса. Я просил зачесть ему тюремное заключение в 2 года. Палата не согласилась со мной и приговорила его к ссылке на поселение. А в октябре он уже был амнистирован!!.
И вот, снова целый ряд обвинений печати с грозным наказанием и с совершенно мертвым материалом. Все это происходит потому, что мы переживаем эпоху временную. У нас и правительство, и закон временные. Все новые законы так и называются "временные правила". А суд привык действовать на основании начал незыблемых.
От такого положения вещей справедливость, свойственная суду, неимоверно страдает, ибо при таких переменчивых обстоятельствах легко выдать перед судом за преступление то, что, по совести говоря, при данных условиях было дозволено...
Вот хотя бы взять это поголовное преследование журналистов.
Ведь если в самые последние дни революция как будто спряталась, то в ноябре она не только была вся наружу, но и почти захватила власть в свои руки. Все до очевидности убеждались, что есть два правительства: совет рабочих депутатов, с одной стороны, и совет министров - с другой. Публика с величайшей тревогой следила за известиями из обоих лагерей. Граждане Российской империи, которых обязан охранять суд, были доведены до такого смятения, что не знали, какой из воинствующих партий со дня на день придется им подчиниться. Все, от мала до велика, от обывателя до сановника, были охвачены одним и тем же жутким чувством. И насколько в то время растерялось правительство, видно уже из того, что 23 октября союз союзов пригрозил ему насилием, - "вооруженной схваткой", о чем было опубликовано почти во всех газетах, но ни один прокурор почему-то не решался еще в ту минуту прибегнуть к закону и обратиться к вам для подавления революционной дерзости. Всем и каждому было ясно, что писанные законы не действуют и сданы куда-то в архив до появления новых.
Между тем печать, признанная по своей природе быть хроникером событий, считала своей обязанностью сообщать публике все самое значительное, что делается на левом и правом флангах. Все резолюции: почтово-телеграфных забастовщиков, совета рабочих депутатов и союза союзов, с 21 ноября по 2 декабря печатались беспрепятственно, не только без настойчивого вмешательства Главного управления по делам печати, но даже при любезном заискивании правительства перед всеми партиями. Премьер-министр особенно интересовался этими резолюциями, вероятно, с любопытством человека, изучающего развитие революции и приемы своего противника.
Однако же перевес популярности в обществе переходил уже на сторону совета рабочих депутатов. И каждый обыватель чувствовал, что ближайший для него, так сказать, "шкурный" вопрос о железных дорогах, почте, телеграфе, освещении и даже лекарствах - зависит уже от этого совета, а не от правительства. Как же могла печать не удовлетворять естественного любопытства со стороны запутанного читателя, чего ему ожидать в ближайшие дни? Читатель, помимо всех известий, искал, прежде всего, тех строк, где говорилось о совете рабочих депутатов. Затаив дыхание, он ждал: что скажет эта власть? Он ждал этих известий, как тяжущийся ждет решений по своему делу.
24 ноября вышел новый временный закон о печати. Но все шло по-старому. 27 и 30 ноября "Русь", как и другие газеты, продолжали печатать воззвания, телеграммы и постановления революционных союзов. Правительство не вмешивалось.
И вдруг 2 декабря за "манифест рабочих депутатов" Главное управление по делам печати возбудило преследование, Судебная палата (в другом составе, чем сегодня) приостановила издание "Руси", и прокурор составил обвинительный акт.