Защита Ивана Ивановича Сушкина

Странно, господа судьи, теперь, по истечении трех лет, предъявлять вам ту защиту, которую нам не дали высказать своевременно. Три раза стояли мы лицом к лицу с присяжными заседателями, но до них не долетало наше слово... Для подсудимых -- целых три года, а с точки зрения перемены нравов -- всего три года, -- и вот почти нельзя узнать прежней эпохи. Ваш новый суд вызван к жизни, чтобы искоренить банковое зло, а самое зло уже умерло... Вам и делать-то почти нечего! И перед вами теперь не живые деятели настоящей минуты, а только тени старомодных типов. Для того чтобы вы их уразумели, вам надо вернуться к тому времени, когда эти призраки были еще в живых, -- к недавнему, но уже трудно доступному времени. То было время банковой эпидемии. Если банковые крахи считать эпидемией, то ваш суд -- карантин, в котором выдерживаются (иногда по нескольку недель) люди, взятые с места банковой заразы, и затем здоровые отпускаются на свободу, а больные прячутся. Сходство положений настолько велико, что и здесь, на скамье подсудимых, вы уже, вероятно, успели различить людей, которые судятся, собственно, за одну бытность в заразном месте, в злополучном доме банка, без всякой внутренней порчи и без настоящей, действительной вины. Вы сумеете оградить их своей властью.

Нечего распространяться о том, как часто жизнь сгоняет в одно стадо, под кровлю одного дома или одного учреждения самые противоположные нравственные типы и как затем эта роковая близость мешает нам распознать иногда глубокую внутреннюю разницу между случайными соседями. Говорят обыкновенно, что от такой беды легко уйти: надо своевременно выделиться, покинуть общее дело, протестовать, донести. Нет! все это только кажется легким -- в действительности же злоупотребления подкрадываются исподтишка, первые шаги на этом поприще незаметны, долгие годы сближают людей, а затем доверие, жалость, слабость воли, отсутствие власти -- все это, по-человечески, так понятно и потому так простительно! Лишь бы человек сам остался честным, лишь бы он сумел ответить сам за себя, и тогда вы его спасете. Вы не перенесете впечатлений от всего дела на отдельных лиц. Вы не будете довольствоваться одною подписью директора чтоб уже и видеть каждый раз вину. Вы посмотрите глубже. Будучи людьми закона, вы, однако, найдете для оправдания доводы, писанные в том случае, когда совесть ваша воспримет от нас доводы жизненные.

По моему обращению к вам, господа судьи, можно бы подумать, что, защищая Ивана Ивановича Сушкина, я намерен совсем открещиваться от его соседей и считаю катастрофу Сушкинского банка, в целом виде, катастрофой несомненно преступного свойства. Далеко нет. Напротив, если глубже посмотреть на все дело, то и в целом окажется весьма мало серьезного. И я только предваряю вас, что, во всяком случае, целое не следует смешивать с его частями.

Мы привыкли к банковым крахам и к банковым процессам, и в этой привычке -- если вдуматься -- есть что-то ужасное. Поочередно во все губернские и уездные города заходит судебная гроза, и везде разбираются банковые крахи. И надо заметить, что беда есть положительно везде -- скажем, почти везде, -- но в одном месте ее прикрывают без суда -- ликвидацией или опекой правительства, а в другом -- учреждают судьбище. Но нам кажется, что воззрение на банковые крушения с точки зрения непременно воровства есть мнение раздутое. Надо немножко отрезвиться. Не мешает подумать и о самолюбии народном, когда из конца в конец клеймят страну позором... Мы вообще склонны к самобичеванию, но это уже клевета на Россию, потому что повсеместная бесчестность при денежном деле не только на Россию, но и на человечество не похоже. Везде эти недозрелые банки разоряются, лопаются -- это факт; но чтобы везде было хищение -- это ненатурально. Вкладчики раздражены -- это в порядке вещей. Но власть вообще и судебная в особенности должна быть спокойнее, и она могла бы в громадном большинстве случаев прочесть именно недозрелость к ведению банкового дела, полное непонимание директорами своей роли -- и больше ничего. Недаром же и присяжные заседатели по иным банковым процессам оправдывали решительно всех подсудимых, по другим -- освобождали людей, очень скомпрометированных молвой, по третьим -- признавали только самую ничтожную ответственность директоров, и все это, заметьте, при страшном возбуждении печати, при крайней ярости общества, а не будь этих посторонних влияний, приговоры были бы еще мягче, встречалось бы еще больше оправданий. Все это показывает, что здесь, должно быть, кроются не те кражи, о которых сказано в заповедях Божиих, а просто какие-то шальные денежные потери, громадные денежные пожары от неумелого обращения с огнем кредита И давно бы пора, как мы увидим ниже, взять эти учреждения из неопытных рук и устроить их по-новому.

Хотя затем и принято говорить перед коронными судьями сухо, я позволяю себе иллюстрировать настоящее дело крыловской басней о коте и поваре. Была ли дирекция тем лакомым котом, которому поручили "съестное стеречи", а он им для себя воспользовался? Если так, тогда можно сказать такой дирекции, что она "плут и вор", что она "язва и чума, и порча здешних мест", и тогда, "речей не тратя по-пустому, придется власть употребить". Но если дирекция ничего не тронула и оказалась не лакомым котом, а простоватым Полканом, у которого в отсутствие доверчивого повара все утащила под носом хищная лиса и убежала с добычей в лес, -- тогда бесполезно производить над такой дирекцией экзекуцию, потому что она была и останется только недогадливым Полканом.

И вот, например, в Сушкинском банке мы видим, что его номинальный глава, пожизненный директор Иван Иванович Сушкин -- по виду первый человек в банке -- при крушении в 1 миллион 600 -- 800 тысяч -- за все 14 лет своего служения ни одного рубля не тронул и не позаимствовал, и ничем решительно не воспользовался. Другой брат, Петр Иванович, тоже не украл, а состоит должным 137 тысяч; я это подчеркиваю, потому что по своему богатству -- вам это каждый подтвердит -- он может вернуть весь свой долг до копейки. Такой долг тоже не преступление. Следовательно, главные директора "съестным" вовсе не поживились.

Дальше идут уже не Сушкины: товарищ директора Перов -- должен гораздо больше -- 216 тысяч и уже несостоятелен, а потом ревизоры: Зотов -- 208 тысяч, Короткой -- 153 тысячи, Торопченинов -- 131 тысячу, и, кажется, все неоплатны. А уж на свободе должники банка: Васильковы -- 500 тысяч, Мелин -- 112 тысяч, князь Оболенский -- 255 тысяч, Чистяков -- 120 тысяч, Русаков -- 400 тысяч... и все они не преступны. Не выходит ли, что у Сушкиных все утащила лиса?..

Заметьте еще курьез. Говорят, Сушкины подкупали кредитом ревизоров, чтобы шашни их были скрыты.

Но мы видели, что Сушкины (Иван, во всяком случае) для себя никакой пользы из банка не извлекли. И вдруг за прикрытие -- спрашивается: чего же?!. -- они одолжают ревизорам безвозвратно целых полмиллиона! Ради чего же нужна им милость этих жадных ревизоров?! Вот уж поистине выходит, как говорят хохлы: "Просты мене, моя мила, що ты мене била!"