Затем -- другая несообразность. Не извлекая личной пользы, Сушкины еще вносят в банк: при основании 15 тысяч, перед ревизией господин Палтов жертвуют 93 тысячи своих вкладных билетов на пополнение кассы, после ревизии -- еще 33 тысячи за недочет по вексельному портфелю. Шутка сказать: почти 150 тысяч. Разоряются на банк. И вот после этого нам говорят, что Петр Сушкин распоряжался кредитом банка для выгоды своей торговли таким образом, что, кому осудит деньги, того заставит купить у себя какую-нибудь дрянь или дорого заплатить за товар. И насчитали несколько таких барышей -- на лошадях, на быках, на муке и т.д. Но ведь все эти барыши сводятся к десяткам, сотням рублей и никак не превзойдут одной тысячи. Если после этого вы вспомните крупные жертвы Сушкиных, то к чему эти мелкие выгоды? К чему же эта бессмысленная работа: одной рукой жестоко вымогать рубли, а другой -- щедро сыпать десятки тысяч по одному и тому же банковому делу?.. Непостижимо. Приискали еще новый мотив этих банковых неурядиц и своеволия: говорят, Петр Сушкин хотел играть роль -- кому дескать хочу, тому и раздаю банковые деньги. Я, дескать, -- персона! И все, говорят, больше раздавал своим приятелям или близким, или людям, связанным с ним торговлей. Но и в этом предположении, будто раздача денег всегда была пристрастная, есть громадные натяжки: достаточно сказать, что почти все крупнейшие кредиторы Сушкинского банка пользовались таким же точно почетом и кредитом в правительственном Александрийском банке: значит, валить на Сушкиных в этом случае совершенно несправедливо. И потом какие же связи? Русаков -- сын экономки Сушкиных. Но неужели это предлог, чтобы за такую близость заплатить Русакову 400 тысяч? Очевидно, верили в торговую способность этого человека. Или говорят: давали деньги за торговые сношения. Да кто же не имел в Туле торговых сношений с Сушкиными? После этого у какого-нибудь булочника в маленьком городке не может быть вовсе никаких беспристрастных отношений, ибо все едят его булки. Нет, и эти все мотивы плохо, натянуто, ненатурально объясняют дело. Но, с другой стороны, господа судьи, если Васильковы и прочие крупные должники банка, не исключая и городского головы, утянувшие большие суммы из банка, покрывали все время критическое положение дел банка в думе и кричали: "Благодарить Сушкина! Мы ему верим!", и если этими криками они действительно возводили Сушкина в персону и убаюкивали его обаянием власти и почета, то поймите же трагическое положение человека, покинутого этими разбежавшимися должниками, когда теперь он за них перед вами принимает кличку вора! "Превознесть-то превознесли, -- думает теперь Петр Сушкин, -- а ведь как надули! Я не крал, и я -- вор?" Поймите и то, что идею власти внушить купцу было весьма легко, когда он служил в банке из почета, без жалованья, да еще и жертвовал туда свое богатство. Поймите это и тогда скажите: справедливо ли будет заносить казнящую десницу над Петром Сушкиным?..

Но я уклонился в сторону. У Петра Сушкина свой защитник очень сильный защитник... В мою программу входило только смягчить ваше воззрение на все это дело, вообще...

Я, впрочем, обязан еще несколько времени остановить ваше внимание на общем вопросе.

Было, по нашему мнению, два условия, которые подготовляли катастрофу с самого дня открытия банка: 1) совершенное невежество людей, образовавших дирекцию, и 2) отсутствие местного запроса на такое широкое учреждение, как Сушкинский банк, -- неимение почвы для его развития. По этим двум причинам дело сорвалось и разрушилось с такой наглядностью, что правдивая критика должна была бы отказаться от приискивания непременно каких-нибудь других, непременно преступных явлений для объяснения наступившего несчастья. Несчастье могло быть предварено не изнутри, не со стороны комических директоров, которые по упрямству, из ложного стыда руководились пословицей: "взялся за гуж -- не говори, что не дюж", а должно было быть предварено, как нам кажется, сверху, той властью, которая допустила к жизни эти младенческие кредитные учреждения и рискнула предоставить им самовольное развитие, без надзора и пособия. Если бы, например, тот же господин Палтов, приехавший на 14-й год существования банка, приехал в конце первого года просто посмотреть, как эти самодельные директора устроили книги, счетоводство, как они понимают банковое дело и т.д., -- несчастья бы не было. Ведь любопытство, которого мы требуем, было не праздное, а обязательное. Ведь тогда, 15, 16 лет назад, все это были первые опыты насаждения банков в местах глухих, куда коммерческая наука, техника банкового дела не проникала, -- надо же было садовнику поглядеть на свои прививки... И тогда, в первый же год, можно было бы убедиться в неудачности опыта.

Господин Палтов убедился бы, что книговодство в Сушкинском банке невозможное, что эти книги заведут несчастных директоров в убытки, потому что они сами не будут понимать, куда что девалось, что взгляды этих людей на банковые сделки -- взгляды лавочные и патриархальные, настолько глубоко сидящие в них, что им даже никак и не растолкуешь фальшивости и опасности этих воззрений, он бы увидел, наконец, что наплыв денег в банке громаден, а что девать их, пристроить для наживы и выручки процентов -- решительно некуда, и по всем этим причинам банк был бы закрыт.

Но этого не случилось. И вот теперь для того, чтобы примирить общественное мнение с большим денежным разгромом, мы вынуждены выслушивать сплетни разных озлобленных должников банка и с натяжками требовать у вас, чтобы вы признали воровство и своекорыстные злоупотребления там, где их не было, где была только трагикомедия невежества и самодовольного доверия со стороны близорукого богача, которого дума прославляла образцовым директором и которого затем и приятели, и местные денежные тузы, и всякие тульские люди равно обирали и надували под видом законных и надежных займов из банка.

На этом можно закончить общий очерк дела. Найдете ли вы в этом целом признаки преступления -- я не знаю: вы хозяева этого вопроса, и да помогут вам ваша совесть и ваш гражданский долг произнести справедливый приговор.

Но в чем я уже нисколько не сомневаюсь, это в невиновности Ивана Ивановича Сушкина.

Обвинение в растрате, в присвоении какой-то мелкой суммы свыше 300 рублей и в подлоге по векселю Талквиста пали на судебном следствии. Сам прокурор от них отказывается. Остаются только неправильные ссуды и балансы. Но чтобы отвечать за них, надо было иметь хотя бы какую-нибудь цель и хотя бы подобие власти.

Обозревая все это дело от начала до конца, вы постоянно видите, что у Ивана Ивановича не было в нем ни личного интереса, ни личной воли. Должность его была чисто почетная и притом в самом плачевном смысле, т.е. бесплатная и нисколько не влиятельная. Испытывать удовольствие от какого бы то ни было сана этот человек, пришибленный и простодушный, совершенно неспособен. Он по свойствам своей природы сделался невольным и молчаливым свидетелем того, как громадные суммы приливали в банк из одних рук и переливались в другие, причем ни одна чужая бумажка, ни один чужой гривенник не пристали к его пальцам. Недаром, вопреки самому уставу Сушкинского банка, наличная касса доверялась только ему: Петр Иванович был горяч и своеволен, Перов постоянно нуждался и мог позаимствовать, и только у одного Ивана Ивановича касса была вполне безопасна: от его рук она пострадать не могла. Молчаливость Ивана Ивановича не имела преступного характера. Она вытекала из его долгой смиренной жизни под владычеством строгого отца, человека старозаветного, который долго держал при себе одного Ивана в приказчиках, бессловесным исполнителем родительского слова и не дал ему попробовать своих сил на каком-нибудь самостоятельном деле. Так он и остался: с робкой речью, с недостатком собственного почина, с недоверием к своему значению и способностям. Но под этою властью, сделавшись совершенно ничтожным для других, Иван Иванович, однако, приобрел одно ценное благо в награду за свою покорливость и за страх повиновения: он приучился строго смотреть за самим собой и не допускать лично себя ни до чего дурного, бесчестного или, как он однажды выразился,- -- "пакостного". В строгие судьи чужих поступков такой человек вовсе не годится. Он принадлежит к тем истинно хорошим людям, которые склонны по-христиански другому все простить: для чужого проступка в такой душе всегда найдется примиряющее объяснение. Старая и глубокая истина: кто сам хорош, тому и другие лучшими кажутся! В сделках брата Петра, как все в один голос показали, он никогда не участвовал и кому мог и когда мог делал снисхождение в случаях нужды; но перечить брату вообще был не в состоянии. Деятельность брата по банку он не мог считать преступной, потому что видел и хорошо знал, что брат Петр банковых денег не крал. Если же затем сам Петр Иванович верил, что должники отдадут деньги, то Иван Иванович и подавно не мог ни в ком из должников заподозрить мошенника. На разрешение ссуд он не влиял; брата он считал неизмеримо выше себя в умственном отношении, и на все обращения к нему брата у него была всегда одна только фраза: "Как вам будет угодно, Петр Иванович!" Проникнуть в отчетность банка он не имел досуга. Он только за себя был всегда готов дать отчет: "Придите -- судите: я не страшусь". Банковые книги, все документы свидетельствуют, что он ни гроша не позаимствовал; а рядом с этим весь архив банка, испещренный его рукой, показывает всякому входящему, сколько он трудился. Этот последний факт должен бы оградить его и от обвинения в небрежности. Это был директор без власти, директор-бессребреник и директор-работник. Иван Иванович приходил в банк рано, уходил поздно, работал на дому, сам писал повестки должникам, заглядывал в банк даже по праздникам, тревожимый путаницей в непонятных для него книгах, озабоченный тем, чтобы "малую малость" привести в порядок то, на что не хватало времени в будни. И действительно, это должны были быть большие и неблагодарные труды, если вспомнить, какая была заведена нелепая бухгалтерия, и если взять во внимание, что при обороте в пятнадцать миллионов в Сушкинском банке имелось писцов и канцелярии, включая сюда и бухгалтера Утехина, всего на две тысячи рублей, тогда как в любом столичном банке один из множества бухгалтеров получает почти вдвое против этого целого штата Сушкинской канцелярии.