А н д р е е в с к и й. Позвольте мне, господин судья, рассказать все по порядку, потому что источник этого дела, очевидно, кроется не в сегодняшнем заседании.
Л ю т о с т а н с к и й. Я просил бы предупредить, чтобы то, что относится к письму, было бы допущено, но что касается клеветы, допущенной в "Рассвете", то об этом уже подана жалоба прокурору.
М и р о в о й с у д ь я. Вы уже кончили ваше объяснение, подписали его, последнее слово принадлежит обвиняемому и его защитнику.
А н д р е е в с к и й. Надеюсь, меня больше не станут перебивать. Разобранное здесь обвинение до того странно, что его невозможно было бы себе объяснить, если б нельзя было вдаваться в предыдущие обстоятельства. В них только можно найти разгадку и умысел обвинения. Не знаю, господин судья, слыхали ли вы ранее о господине Лютостанском. Его репутация на книжном рынке не особенно давнего происхождения: лет около шести тому назад Лютостанский дебютировал своим произведением "Об употреблении евреями христианской крови". Эта книга расходилась по преимуществу между евреями, которые скупали ее, интересуясь наполняющей ее клеветой. Но полный расцвет авторской деятельности Лютостанского совпадает с известным кутаисским процессом, когда книга о евреях приобрела особенный интерес. Этот процесс раскрыл для Лютостанского его миссию: с тех пор он считает себя ученым, талантливым юдофобом - ниспосланным свыше бичом Израиля. Торговля его произведениями пошла успешно: объемистые тома новых сочинений ("Талмуд и евреи"), стали выходить один за другим. В угаре успеха и, вероятно, связанными с ним барышами, Лютостанский уже начертал, быть может, в своем воображении бесконечный путь деятельности в том же направлении: он напишет еще десятки книг, он будет богат и славен, он составит себе историческое имя правдивого борца против неправедного еврейского племени. Успех манил, успех обманывал; все, казалось, благоприятствовало его известности; его слава уже настолько прошумела, что он счел возможным продавать свой портрет, выставив его на окнах магазинов, где можно было видеть фигуру Лютостанского в задумчивой позе и в загадочном одеянии. (Представляет карточку Лютостанского в талисе и филактериях.) Вместе с тем в какой-то газете был пущен слух, что Лютостанский бывший раввин, и эта молва придавала особенную пикантность его сочинениям, его гонениям на евреев, когда-то его родное и с отвращением покинутое племя. Словом, все шло благополучно, но вдруг с весны настоящего года звезда Лютостанского начала чадить и меркнуть. Гонимое и унижаемое еврейство не дремало; в его среде нашлись люди, которые зорко следили за каждой строкой Лютостанского, за каждым его изветом, все отмечали, все проверяли, собирали факты, справки и сведения. Одним из двигателей патриотической реакции против Лютостанского был именно господин Цедербаум - его сегодняшний противник. С давних лет посвятивший себя общественным нуждам своего народа, соучастник при устройстве первой хоральной синагоги в России, преподаватель еврейского Закона Божия в общих учебных заведениях, а затем издатель в течение 20 лет древнееврейской газеты "Гамелиц", человек, заслуживший письменную благодарность от таких высоких лиц, как наш славный ученый Н.И. Пирогов, - господин Цедербаум имеет такое чистое имя и такое светлое прошлое, что если бы даже господин Лютостанский, со свойственными ему приемами, попробовал перерыть до дна эту длинную жизнь, он бы не сумел в ней найти ни малейшей пищи для злословия. Этот-то господин Цедербаум и явился зловещей тенью на ясном небе Лютостанского как охранитель народной чести и религии. В 17 "Рассвета" за нынешний год появилась заметка, беспощадно и неотразимо разоблачавшая и недобросовестное обращение Лютостанского с источниками, и его невежество. Было доказано, что в переводе с еврейского он делает такие ошибки: вместо "путь прямой" - "путь жизни", вместо "сильная рука" - "сильная буря"; что Маймонида он относит вместо XII века к XI; что он цитирует какого-то философа Стагирена, ему самому неизвестного, между тем как этот философ не кто иной, как Аристотель, уроженец Стагиры, причем Лютостанский перевел выражение французского автора об Аристотеле "philosophe Stagyrene" (Стагирский философ) буквально: философ Стагирени; было указано и еще много любопытного. Но рядом с этим были опубликованы действительно ужасные и притом официальные данные о личности и прошлом Лютостанского. Ввиду данного мне разрешения привожу их.
Л ю т о с т а н с к и й. Позвольте мне сказать несколько слов.
М и р о в о й с у д ь я. Вы уже имели это право.
А н д р е е в с к и й. Евреи узнали, что Ипполит Лютостанский причислился к духовному званию при Тельшевской римско-католической консистории под именем Фульгентия и 28 февраля 1864 г. был рукоположен в иереи, но и в этом сане он пробыл недолго, потому что в канцелярию ковенского губернатора вдруг поступило от виленского генерал-губернатора предписание о предании суду ксендза кафедрального собора Лютостанского по обвинению его в разврате с вдовой Елизаветой В. Ковенский губернатор отношением от 8 августа 1867 г. за 3496 уведомил об этом Тельшевскую духовную римско-католическую консисторию. В период времени с августа 1867 г. по апрель 1868 г. обвинение против Лютостанского было проверяемо духовной и светской властями, причем оно вполне подтвердилось, и обнаружились еще другие неблаговидные поступки Лютостанского. Вследствие этого 9 апреля 1868 года в консистории состоялось постановление следующего содержания: "Лютостанский, возненавидя иноческих"! свой сан, вопреки произнесенным им обетам, предался праздной жизни, неслыханным беззакониям, разврату с Елизаветою В., подал ложный безыменный донос на Андрея В. с целью, в случае арестования последнего, захватить его деньги; кроме того, он уже в течение четырех лет не исполнял обязанностей, на нем лежащих как на священнике и на христианине вообще, и предался разным порокам, вследствие чего был прикосновенен ко многим делам, отчасти уже сужденным, отчасти находящимся в рассмотрении гражданских властей. Поэтому Тельшевская римско-католическая духовная консистория постановляет: "Иеромонаха Фульгентия Лютостанского за вышеприведенные преступления и беззакония лишить духовного сана и отдать в распоряжение гражданских властей"". И все это за подлинными номерами. Таков-то оказался негодующий гонитель евреев. После таких разоблачений публицист "Голоса", уже не стесняясь, пишет о Лютостанском в самых презрительных выражениях. Лютостансний, чувствительный к вежливому письму господина Цедербаума, не оскорбился вот какими строками: "Лютостансний не только не ученый муж, не боец за истину, не обличитель зла и порока, а заведомый пакостник, который на глазах у всех совершает подлог..."
Л ю т о с т а н с к и й. Об этом будет разбирательство в окружном суде, а потому это только повторение.
М и р о в о й с у д ь я. Вы в настоящее время не должны говорить.
А н д р е е в с к и й. Господин Лютостанский не оскорблялся и не печатал опровержений. Действительно, ему осталось одно - молчание. Молчание было хитрее всего: могут подумать, что не прочел, другие скажут, что презирает клевету, а все вообще со временем забудут; казалось бы, и Цедербауму можно было удовольствоваться уже сделанными разоблачениями. Да, если бы у господина Лютостанского был стыд и не было бы наглости после всего этого как ни в чем не бывало продолжать издание своих обличительных книг. Что же осталось Цедербауму? Дарить его презрением? Конечно, это было бы удобно и спокойно, но едва ли патриотично: книжки ведь выходят и бродят по свету, на них нет клейма о том, кто таков и в какой степени заслуживает доверия их автор, а клевета, между тем, сеет свои семена. И вот господин Цедербаум придумал последнее средство: он сделал печатное заявление, что вызывает Лютостанского на диспут в присутствии ученых экспертов по выбору Лютостанского и намерен на этом диспуте разоблачить его незнание и искажения. Это было действительно решительное средство: на таком диспуте Лютостанский не может устоять. После этого вызова Лютостанский впервые заметался и стал терять почву. Он возразил двумя заявлениями, одним, по-видимому, приличным, но крайне уклончивым, а другим - шутовским. Газеты оценили эти возражения и сделали вывод, что Лютостанский затягивает вопрос, старается отделаться от спора. Тогда - и вот источник настоящего заседания - Лютостанский рискнул последним, эффектным, но небезопасным средством: он придумал затеять, изобресть судебное дело, забить в набат, что Цедербаум посягает на его личность и чуть ли не на его жизнь, что этот человек преследует его за его проповедь и за его идеи бранью и палкой, он попытался еще раз показать публике, будто он, Лютостанский, опасен и грозен для иудейства, будто его гонят за правду, будто враг его приходит в ярость от бессилия. Словом, господин Лютостанский попытался в последний раз уронить своего противника последней фальсификацией. Он оповестил об этом заседании в "Петербургской газете", обвиняя Цедербаума в том, что он присылает к нему целый кагал на квартиру с оскорблениями и угрозами. Мы слышали уклончивое показание госпожи Колокольцовой об этом молчаливом, странном и едва ли существовавшем кагале. Кто были виденные свидетельницею люди, зачем они приходили, какое это имеет отношение к Цедербауму - все это осталось непонятным. Да если бы кагал сделал какие-нибудь неприятности Лютостанскому, при чем тут вызов Цедербаума на диспут? Если б, например, окружной суд публиковал о розыске конокрада для представления его суду и применения к нему закона, а крестьяне бы его отыскали и избили до смерти, неужели законный вызов суда мог бы считаться подстрекательством крестьян на подобное преступление? Итак, рассказ о кагале оказался призраком воображения госпожи Колокольцовой. Что же сказать о письме господина Цедербаума? Оно изложено в самом деликатном и сдержанном тоне; надпись на конверте сделана согласно с полученной из адресного стола справкой. Материал для этой справки, вероятно, поступил в адресный стол от самого Лютостанского, и, следовательно, он знал, что у Цедербаума был повод сделать подобную надпись на конверте. Он это знал, как знает о том, что никакой истории с кагалом не было, и, несмотря на все это, взвел на Цедербаума обвинение и привлек его к суду. Такое обвинение называется недобросовестным. Я прошу вас, господин судья, признать это вашим приговором. Пусть эта недобросовестность соединится с именем Лютостанского как характеристическая черта не только его судебных ябед, но и его печатных инсинуаций.