Помимо всем известных впечатлений детства, на Некрасова самым решительным образом повлияла нищета, перенесенная им в Петербурге в годы юности. Страшно читать в его биографии, как он умирал с голоду, как он лишился своего бедного угла за неимением средств его оплачивать, как всеми покинутый, дрогнул от холода на улице, как над ним сжалился какой-то нищий, который увел его с собою в отдаленный ночлежный приют и как здесь, среди оборванной толпы, Некрасов добыл себе кусок хлеба составлением прошения, за которое получил 15 копеек. "Я поклялся не умереть на чердаке, я убивал в себе идеализм, я развивал в себе практическую жилку", -- говорил он впоследствии, вспоминая это время. В те горькие, незабываемые дни этот человек взглянул глазами пролетария на красивую жизнь столицы; глубоко и навсегда засело в нем чувство обиды. И когда он выбрался из "бездны труда, голода и мрака", он понял, что значит материальный достаток. "Один я между идеалистами был практик", -- говорил Некрасов о кружке своих литературных друзей и сподвижников. И вот, содействовать по мере сил более равномерному распределению земных благ -- стало его заветной думой. Для этого перед ним раскрылась модная, богатая, неисчерпаемая тема -- народ. В то время вся лучшая доля нашего общества видела в народной массе свою надежду, свое возрождение; мечтали о "разрушении стены", о "слитии интеллигенции с народом" и о "великих результатах" такого еще неиспробованного, грандиозного дела. Долгие годы теперь, кажется, показали, что, по мере претворения крестьянина в интеллигента, интеллигенция может численно разрастаться, но ее природные черты едва ли от этого изменятся. Впрочем, проницательный Некрасов и тогда не заносился в облака; но общее тяготение к народу, с которым он бок о бок выстрадал голод, -- было ему на руку. Из жизни этого народа он стал брать темы для своих потрясающих картин. Он увидел свой успех; эта работа его увлекла. По натуре сдержанный и крутой, почти не отзывчивый на чувство прекрасного, человек сильный и глубокий, но изуродованный и огорченный жизнью, -- Некрасов нуждался в отмщении за обиды судьбы, и он полюбил мстить самодовольным за несчастных. Граница между искренним и искусственным у него потерялась. Часто он любил только "мечту свою", часто обливался слезами "над вымыслом". Но он чувствовал себя хозяином скорбящего народного царства, -- этих необозримо-богатых владений для извлечения из них в каждую минуту чего-нибудь ужасающего для "сильных мира". "Народ безмолвствовал", но это только придавало еще более трагический оттенок песням Некрасова. Он увлекался своею миссией, облагораживался в ней, возвышался до голоса истинного гражданина, видел в ней свою славу, свое искупление за какой-то грех, на который содержатся горькие, сдержанные намеки в его поэзии. В течение многих лет на глазах целой России развертывался этот роман Некрасова с народом. Поэзия была уже не только в том, что он писал, но в самой его роли, в этой истории неразделенной, болезненной любви Некрасова к народу. Так что когда он умер, то его, издавна уже избалованного богатством, несметная толпа хоронила со слезами, как страдальца за народ и убогих.
Что же осталось от этой яркой и шумной деятельности? Нужно сказать правду, что вклад Некрасова в вечную сокровищницу поэзии гораздо меньше его славы, его имени. И теперь уже, по истечении двенадцати лет, самые шумные его вещи значительно утратили свое обаяние. Он во многом и так скоро сделался положительно старомодным. Трудно заглядывать в будущее, но, быть может, правы те, которые говорят, что все, чем блистал Некрасов, забудется, а что, напротив, его произведения, не замеченные в свое время, всплывут и останутся вечными. Впрочем, в произведениях Некрасова слишком много ума, чтобы они утратили интерес исторический. Социальному вопросу еще долго, долго суждено существовать. Как документ, свидетельствующий о горячей борьбе, как иллюстрация к общественному злу, книга Некрасова может еще не раз всплывать, служить орудием, перечитываться. Но практические интересы, с которыми она связана, всегда будут ниже внутренней, общей жизни человечества. Не все люди составляют из себя ландвер для завоевания гражданской свободы, -- а тем, которые не входят в такой ландвер, книга Некрасова редко доставит отраду. Все русские люди, конечно, прочтут ее обязательно и, местами, с удивлением перед его талантом, но по собственному побуждению брать и перечитывать ее можно лишь в особенном, исключительном настроении.
Впрочем, общий голос, как бы по инстинкту, произнес Некрасову точно такой же приговор еще в минуту самого жаркого поклонения. Его прозвали "поэтом-гражданином". Что это значит? К чему эта прибавка к слову поэт? Коренное слово так велико, что всякая приставка может только уменьшить его... Лестно ли для поэтической славы сказать "поэт -- гласный Думы" или даже "поэт-полководец"? Мы знаем, например, поэта-партизана Давыдова. Это прозвище говорит нам, что Давыдов -- прежде всего партизан, но что он был, между прочим, и поэт. И у Некрасова "гражданин" звучит сильнее, чем поэт: это название также свидетельствует, что Некрасов был больше гражданин, чем поэт. Поэтому мы думаем, что Некрасов не великий, но замечательный, самобытный поэт вообще и поэт народной скорби в особенности; но более всего Некрасов -- это неотразимо яркое, незабвенное имя в истории нашей гражданственности.
1889 г.