А вот и форменное признание, что поэт не может выразить себя в песнях. В сонете IX Минский говорит, что его обступили его замыслы, как нищие у храма:
И молят: "Нам темно! Нам холодно! Согрей
Нас пламенем труда. О, выведи скорей
Из тьмы возможного на светлый день живого!
Вдохни в нас жар любви! Одень в одежды слова!"
Так молят. И душа, не в силах им помочь,
Спешит, потупя взор, спешит от храма прочь.
Этими словами Минский "отпел" для самого себя прежнюю лирику. Да!.. Ничего другого не остается, как только, "потупя взор, уйти от храма прочь".
Я остановился подробнее на Минском, потому что он представляет собою типичнейший современный образец двуликого "поэта-умника". Его можно наблюдать, как воплощенную дегенерацию прежнего поколения лириков, разгромленных позитивизмом середины века. Минский не успел перейти к новому, самому последнему настроению, которое, быть может, призвано выработать лирическую форму для поэзии будущего, т.е. к возрастающей жажде "Бога живого". Минский остался как раз на границе нового периода.
Не преуспел в лирике и Мережковский, хотя он один яз самых "новых" по настроению. И этот преемник Минского первоначально весь ушел в стихи, как в свою природную атмосферу. Он чудесно владел формою, писал горячо и образно, писал много и красиво, печатал даже большие поэмы, но что бы он ни делал, ничто не "ударяло по сердцам". Из всех его выстраданных, но никем не воспринятых произведений в рифме, заслужила популярность только одна пьеска в духе толстовского учения, -- стихотворение "Саккия-Муни", попавшее даже в репертуар вещей, читаемых с эстрады, -- стихотворение, успех которого вызывал у автора улыбку недоумения... И вот уже несколько лет Мережковский заявляет себя почти только в прозе. Он обратился к работам критическим и пишет исторические романы. Энтузиаст и мистик, натура болезненно чуткая, -- гораздо более поэт по природе, нежели Минский, -- Мережковский отказывается от стихов...